Страница 12

Однако в Клаустале никакой мистики, напыщенных глупостей и околорелигиозной «херомантии» – не оказалось. Он не исключал возможность увидеть тайные ритуалы и экзальтированных фанатиков, и всё это под властью непогрешимого гуру. А увидел… коммуну «ботанов» с полным самоуправлением, формальный глава которых на старости лет, похоже, устал от людей и удалился в свою башню. Увидел гиков, одетых в кэжуал а ля «мир до Войны». И ведущих себя так же. Впервые в жизни увидел даже «ботанов» женского пола: редкий во внешнем мире подвид, который ему сразу понравился. Впрочем, те, как и обычные женщины, предпочитали мачо-экстравертов-балагуров-нарциссов-спортсменов. Се ля ви.

Ещё до вступительного слова магистра в одежде из «тёмной материи» Александр сообразил, что слово «Церковь» в названии экуменистов – не более чем ирония. Оболочка для дураков. Беззлобная насмешка.

«Бауэры и бюргеры видят обёртку. Поэтому она должна быть блескучей, как упаковка новогодних подарков. Но мы не тамплиеры в мантиях, а скучный коллектив учёных и инженеров. Реликт двадцать первого века среди уютного нового средневековья», – объяснила ему в первый же день Эльза.

Фрау Лемке (которую он с первого дня так не называл) когда-то назначили ему в тьюторы. Такой наставник полагался каждому новообращённому на первый год, и это подразумевало реальную помощь. Но в их случае опека была… чуть менее формальной.

Эльза, не будучи профессоршей (преподавателем), исполняла обязанности ассистента на занятиях по разным дисциплинам. Почти все старшие члены общины были сведущи в нескольких науках. Учили тут очень интенсивно. Программы, скомпонованные из курсов Оксфорда, Кембриджа, Сорбонны, и ещё нескольких старинных учебных заведений, были переработаны будто бы неземным разумом, очищены от шелухи и адаптированы так, чтобы в краткие сроки впихнуть в человеческий мозг столько информации и методов её эвристической обработки, сколько он способен воспринять, не сойдя с ума.

Чужая речь быстро перестала быть проблемой. Если первые недели Данилов ещё спотыкался, то уже через полгода стал иногда забывать, что язык, на котором общается или смотрит познавательный фильм без субтитров – не родной ему. Причём это касалось даже двух языков.

Базовый курс обучения длился два года, студенты поглощали гигантский объём общей информации, а дополнения к нему были добровольными. По своему выбору Младший остановился на гуманитарном профиле. Оказалось, что кроме «болтологии», там действительно много полезного в плане понимания алгоритмов работы социума, экономики, политики. Да и психики тоже.

Конечно, он мог бы найти и изучить какую-то информацию и сам. Но лень ещё никому не удалось отменить, а в Академии всё-таки существовала дисциплина, что гораздо эффективней, чем мотивация. К тому же знания давались системно. Да, он понимал, что эта системность была рамками, накладываемыми извне. Но также знал, что иногда можно выходить, если нужно, за чужие рамки. Многое предстало для него в новом свете. Сравнения разных концепций позволяли видеть их слабые места. И стимулировали к дальнейшему анализу и поиску. Камня на камне не оставляли от картины черно-белого мира с единственно-верными теориями.

Но Младший также понимал, что многим – особенно студентам, не собиравшимся связывать жизнь с Основанием, которые планировали вернуться в свои города и деревни – конкретно такие знания не пригодятся. Да они, в общем-то, и не забивали этим головы, ограничиваясь получением практических знаний в области горного дела, сельского хозяйства или строительства.

Теперь Александр посмеивался над собой, когда-то думавшим, что нашёл зловещий культ, который собирается захватить власть над миром. Поскольку он сразу успел о своей догадке разболтать, а ещё сделать общим достоянием некоторые (самые невинные) факты своей биографии, то получил необидное, в чём-то даже уважительное прозвище «crazy Russian». Впрочем, в глаза его так не называли.

«Когда-то у Основания были планы мирового господства, – говорил полушутя Гюнтер Моретти, магистр разных наук и профессор физики, который редко брился, отчего щетина на щеках норовила превратиться в пышные заросли, и постоянно носил всё ту же свою любимую толстовку, – Но потом стало понятно, что это некруто. И сейчас мы просто поддерживаем свечу знаний на холодном ветру. Хотя человечество, похоже, стоит у порога Великого Фильтра цивилизаций».

Апокалиптические предчувствия не мешали профессору любить жизнь, даже балахонистые одеяния из «тёмной материи» не могли скрыть, насколько он любит поесть. Но и это не могло удержать его от поездок по дальним этнографическим экспедициям. Изучение культуры было его хобби.