Страница 43

А старческий голос продолжал скрипеть. В обычных бытовых беседах на английском (не говоря уже про немецкий!) Младший, несмотря на богатую практику, иногда всё же чувствовал барьер – не языковой, а скорее, ментальный. Лексико-семантические поля разных языков очень различны. Где-то есть двадцать слов для снега, где-то нет ни одного. Но сейчас он словно забыл, что говорят они на наречии, которое ему не родное.

– Я смотрю... и не вижу никого, кому можно передать бразды. Мою ношу, – продолжал говорить старик, глядя куда-то в себя, – Много честных. Но глупых. И горстка шизанутых романтиков, философов... Я на таких насмотрелся за свою жизнь. Мастера болтать и поучать, но даже ларёк с гамбургерами не откроют. Мы, дети двадцатого века, были прагматиками, рационалистами, держали цивилизацию на плечах. Да, как атланты. А вы сможете без нас? Вам ведь будет ещё тяжелее. Скажи мне, что общего у Старика и Ребёнка?

– Оба могут лепетать и писать в штаны, – без секунды задержки ответил Саша.

– Браво. Ты умеешь схватывать главное. Но разве их ждет одно и то же?

– Да, сэр. Одно и то же. Просто в разное время. Плюс-минус пятьдесят… даже семьдесят лет – для планет и звёзд – это один миг.

Младший вспомнил, как Денисов рассказывал примерно такую же притчу, имея в виду нынешнее состояние цивилизации.

Элиот невесело усмехнулся и кивнул. Налил себе из бутылки с янтарной жидкостью. Съел незнакомый Александру фрукт, осторожно подцепив клешнями. Выглядел тот заманчиво, но вид у Изобретателя стал кислее некуда.

– Марс... Я ведь хотел туда попасть. Не думал, что мы все туда попадём...

Младший не сразу понял, о чём это он. Но вспомнил «марсианские» поля Урала с бугристой отравленной почвой, где даже трава не растёт, голые холмы и мёртвые города. Провал рядом с Прокопой, ледяные пустоши севера Сибири, пустыни и ядовитые болота Африки (знал только по рассказам, но верил – а ведь там ядерных бомб не взрывалось). Да и здесь в Европе... хватало жутких мест. Всё это больше походило на чужую планету, чем на Землю, какой она была показана в старых фильмах.

– Допустим, межледниковье кончится. И придёт гляциал, ледниковая эпоха, которой ты так ждёшь. Пусть даже через тысячи лет.

– Ну… значит, у нас ещё полно времени, – осторожно ответил Младший, не понимая, к чему тот клонит.

– И ты думаешь, что тогда мы будем готовы лучше, чем сейчас? А если льды остановятся на широте Лондона... или Парижа.

– Такое уже было, сэр. И всё равно мы выживали. Миллион лет назад, после взрыва сверхвулкана, было ещё хуже. Людей оставалось пять, максимум десять тысяч человек. Отбор выкашивал слабых, но остальные шли дальше и размножались.

– Не сравнивай... Хотя и тогда мы прошли все «бутылочные горлышки» невероятным чудом. Временами людей на Земле оставалось меньше, чем в этом здании. И похолодание, о котором ты всем говоришь – не единственная возможная беда. Есть ещё опустынивание. Содержание кислорода упало, биоразнообразие уменьшилось, как после падения метеорита. Легкодоступные минеральные ресурсы сильно исчерпались… тут нам прошлые поколения подгадили. Хотя и я в их числе.

– Это вопрос геологоразведки, – попробовал возразить Младший. – В Сибири ещё полно углеводородов. И в других частях света есть месторождения, которые не были рентабельны тогда, но вполне могут стать таковыми сейчас, – стоял он на своём. – Если не тратиться на ерунду типа 20-й версии смартфона, сырья хватит с избытком для нового старта.

– Без погони за «ерундой» не будет прогресса, парень… Люди хотят приятно жить, а общественно-полезные дела делать в свободное время. Пару минут в день. Поэтому и нужен кнут и пряник. Но в любом случае… негативных факторов имеется столько, что они расселись как Сциллы и Харибды вокруг узкого выхода. Двадцать... нет, уже тридцать лет назад мы в Основании рассмотрели десять сценариев будущего. И только два из них более-менее позитивны.