Страница 2

Путь домой для Судьи Августа никогда не был просто перемещением из точки А в точку Б. Это был продолжением служебного регламента — чёткий, отработанный маршрут, позволявший упорядочить мысли и отсечь лишние впечатления. Я выбирал дорогу через Центральный парк не для любования видами, а потому что в предпраздничный вечер здесь было тише, чем на шумных улицах. Мои лапы мерно ступали по припорошенным снегом плиткам аллеи.

Парк был неестественно ярким и нарядным. Вековые ели, словно подследственные, закованные в мерцающие оковы, стояли, обвитые гирляндами. Глупые светящиеся фигурки — снежинки, олени — мигали с веток. Вот только я не замечал этого мерцания. Взгляд был устремлён внутрь себя, где уже шла подготовка к следующему рабочему дню. В уме уже выстраивались логические цепочки, раскладывались по полочкам будущие аргументы сторон, предвосхищались возможные процессуальные ошибки. Этот внутренний монолог был фоном, белым шумом, заглушающим внешний мир. Я был судьёй не только в зале заседаний, но и в собственных мыслях — бескомпромиссным, строгим, изгоняющим любую сентиментальность.

— Август!

Чей-то оклик оторвал меня от раздумий. Голос прозвучал, как внезапный выкрик в переполненном, но до этого момента безмолвном зале суда. Он нарушил тишину, нарушил ход мыслей, нарушил регламент. Я вздрогнул, почти физически ощутив это вторжение. Уши резко повернулись на звук, усы настороженно дрогнули. Я обернулся с той медлительностью, которая выдавала нежелание вступать в контакт.

Небольшая серая кошечка с белыми крыльями, которые сливались со снегом, направлялась в мою сторону. Её шерсть была усыпана блёстками, которые отсвечивали в свете фонарей, а на тонкой шее болталась нелепая сребрянная нить.

Она смотрела на него, и её янтарные глаза светились таким неприкрытым, глупым радушием, что у меня что-то ёкнуло раздражения.

— Ты уже закончил? — спросила она. Её голос был звонким, абсолютно лишённым той придворной или профессиональной подобострастности, к которой я так привык. — Как прошло очередное дело?

Я не остановился. Лишь замедлил шаг, позволив ей поравняться с собой.

— Заседание завершено. Решение вынесено. Все как всегда.

Она засеменила рядом, её лапки едва поспевали за его размашистым, размеренным шагом. Частица Души старалась попасть в его ритм, и в этом усилии было что-то жалкое и назойливое.

— Вот как, очень рада этому! — Замурлыкала кошка, и звук этот, тёплый и пушистый, резанул по нервам. — Как ты собираешься отмечать Новый Год? — спросила та с ярым, неподдельным интересом, глядя на него снизу вверх. — Готовишь что-то особенное?

Вопрос обжёг, как случайный пепел с сигареты. Он был настолько наивен, так глубоко вторгался в запретную, частную территорию, что я не сдержал тяжёлого, шумного вздоха. В горле встал ком раздражения.

— Я, — начал было я, тщательно артикулируя каждое слово, будто оглашая статью закона, — никогда не отмечал никакие праздники. И не собираюсь этого делать. У меня есть работа. Она требует ясного ума. И есть сигареты. Они помогают этому уму отключаться, когда это необходимо. Этого вполне достаточно.

Я надеялся, что эта формулировка, сухая и окончательная, поставит точку. Но Частица Души замерла на месте, словно он вынес ей приговор к высшей мере.

— Ты… шутишь? — прошептала кошка. Её уши прижались к голове, а хвост опустился, сметая снег. В голосе было чистое, неотёсанное непонимание.

Тогда я наконец остановился и обернулся к ней. Встретив её взгляд, полный этой дурацкой, детской тревоги, и почувствовал, как в нём вспыхивает холодный, ясный гнев. Это был гнев на её простоту, на её навязчивую заботу, на то, что она заставила меня защищаться.

— Должен? — голос стал ниже, острее. Я сделал шаг навстречу, не для угрозы, а для психологического давления, как делал это с несговорчивыми свидетелями. — Кто установил эти обязательства, Частица? Общество с его глупыми ритуалами? Слепая традиция? Я — свободное существо. И если я выбираю их вместо шумного празднества — это моё право. Обжалованию не подлежит.

Я прекрасно видел, как мои слова бьют по ней, как она съёживается. Но хуже всего были её глаза. В них не было обиды или злости. В них была жалость. Глубокая, искренняя, невыносимая жалость. Частица Души смотрела на меня, этого успешного, важного кота, как на самого несчастного существ в мире. Это было хуже любого оскорбления!

Её голос стал тихим, почти шёпотом, пробивающимся сквозь шум в его голове.

— Приходи к нам, — тихо предлагает кошка. — Будет скромно, но весело.

Элис испечёт печенье, она находит самые тёплые специи. А Бруно… он обязательно смастерит что-нибудь интересное!

В её предложении была такая голая, беззащитная надежда, что на секунду в памяти всплыл давно забытый образ: запах корицы из далёкого детства, огоньки на ёлке в чужом доме, куда меня однажды привели на праздник. Я тут же стёр его, как стирают с грифельной доски ошибочные подсчёты.

— Нет.

Одно слово. Короткое, твёрдое, как гранит. Я видел, как окончательно гаснет свет в глазах Частицы, как опускаются плечи. Внутри что-то дрогнуло — слабый, предательский импульс, который я немедленно задавил. Тогда пришлось смягчить тон, добавив рационального объяснения, как смягчают приговор при наличии формальных смягчающих обстоятельств.

— Я не хочу ничего менять в своей жизни, — сказал я, уже почти мягко. — Она выстроена. Она логична. Она меня устраивает. Понимаешь?

Кошка кивнула, но не поняла. Просто приняла вердикт, потому что иного выхода не было.

Когда я развернулся и зашагал прочь, снег начал скрипеть под моими лапами с обвиняющей громкостью, словно на плечи навалилась новая тяжесть. И тогда сзади, сквозь морозный воздух, донёсся её голос — негромкий, но удивительно чёткий, будто она вложила в него всё своё упрямство:

— Если передумаешь — ты знаешь, где меня искать!

Послышался мой вздох. Звук вышел резким и одиноким. Где искать? В том деревенском домике на окраине? Среди этих неприкаянных душ? Нет уж.

И лапы моей там не будет!

Я видел это место однажды мельком. Запах старого дерева, и чая.. Смех, слишком громкий и искренний. Нет. Мои лапы, привыкшие ступать по паркету зала суда и по мягким коврам его лофта, не знали и никогда не узнают дороги туда. Мой мир был выстроен из мрамора логики и стекла отчуждения. И я не собирался разбивать его ради гирлянды из шишек и жалостливых взглядов.

Я ускорил шаг, будто пытаясь оторваться от эха кошачьего голоса. Меня ждала тишина, порядок и сигарета на балконе — единственный, признанный мной законный способ отметить конец года. Дело закрыто. Доводы выслушаны. Решение окончательно.