Страница 8

Я вернулся на кухню не потому, что хотел есть, а потому что нужно было куда-то деться. Двигаться. Совершать привычные действия. Духовка тихо щёлкнула, сигнализируя, что время вышло. Я механически открыл дверцу. Оттуда ударил волной жаркий воздух, пахнувший фазаном, тимьяном и чем-то горьким — паштет пересох, превратился в тёмную, потрескавшуюся массу. Испорчен. Как и всё сегодня.

Я вылючил духовку, но не вынул сам паштет. Просто оставил дверцу открытой, позволяя теплу и запаху неудачи расползаться по стерильной кухне. Есть не хотелось. Во рту стоял вкус пепла от собственных ядовитых слов.

В ушах, поверх тиканья часов и гула холодильника, звучал хор голосов. Сначала — их смех, громкий, радостный, такой чужеродный в его прихожей. Потом — тишина. Та самая, что наступила после моего срыва. Эта тишина была страшнее любого шума. В ней звенела фальшивая нота моего собственного голоса, сорвавшегося на крик.

Они просто хотели помочь, — прошептала какая-то усталая, загнанная в самый дальний угол часть его сознания. Это был голос не судьи, а того котёнка, который когда-то ждал у окна, что кто-то придёт.

Они нарушили мои границы. — немедленно, со стальной беспристрастностью, парировала другая часть. Голос Судьи. Голос порядка и закона. Более громкий. Более привычный. Тот, что всегда побеждал.

Я уселся возле стола и уставился в окна, в котором отражалось моя собственная искажённая усталостью морда.

Последний удар в дверь. И снова — звонок. Не настойчивый перезвон, как раньше, а тихий и одиночный.

Я вздрогнул всем телом. Ярость, которую только что пытался затолкать поглубже, вскипела с новой, чудовищной силой. Она была чёрной, густой, липкой, как дёготь. Она затопила меня, вытеснив усталость, стыд, всё. Осталось только чистое, первобытное желание уничтожить источник этого звука, этого вечного, назойливого вторжения.

Я вскочил так резко и зашагал к двери — не прошёл, а именно зашагал, тяжёлыми, громкими шагами, полными смертоносного намерения. Распахнул дверь одним движением, готовый зарычать на всю эту нелепую компанию.

— Я не ясно выразился?!

Рявкнул я, но рык отдался эхом в пустом, освещённом светом коридоре, ударился о противоположную стену и вернулся к нему жалким, угасающим повтором. В миг стало стыдно. Стыдно за этот крик, за эту потерю лица даже перед пустотой.

На пороге никого не было. Только холодный сквозняк из лестничной клетки и…

Доказательства их существования.

На полу, прямо на пороге, на дорогом паркете из морёного дуба, лежали подарки.

Не брошенные в спешке. Аккуратно сложенные. Составленные в небольшую, трогательную пирамидку.

Я замер. Дыхание перехватило. Всё мое тело, ещё секунду назад напряжённое для атаки, обмякло. Медленно, будто против воли, опустил взгляд.

Там была небольшая коробка в форме параллелепипеда, тщательно, хоть и неискусно, обёрнутая в простую коричневую крафтовую бумагу и перевязанная бечёвкой. Рядом — конверт из плотной, чуть шероховатой бумаги. И ещё несколько маленьких свёртков неправильной формы, завёрнутых в цветную бумагу с детскими рисунками снежинок.