Страница 9

Балкон был последним рубежом. Узкая полоска бетона с холодными металлическими перилами. Место, где я, возвышаясь над городом, мог курить и чувствовать своё мнимое превосходство — не над котами, а над самой идеей суеты, привязанностей, этой дурацкой, кишащей жизнью внизу. Здесь я был один. И это было правильно. Так и должно быть.

Сегодня я вышел сюда с одной целью: заглушить это. Это новое, отвратительное, неизвестное чувство, которое скручивало желудок и заставляло горло сжиматься. Оно не имело чёткого названия. Это была смесь стыда, ярости на самого себя и какой-то дикой, животной тоски. Никотин был проверенным, хоть и ядовитым, анестетиком.

Я закурил, затягиваясь так глубоко, что в лёгких запершило и закружилась голова. Выпускал дым медленно, клубами, в морозный, неподвижный воздух. Смотрел в темноту, но видел не огни города, а тот дурацкий, кривой смайлик на бумаге. Слышал не эхо своих криков, а тихие слова: «Ты заслуживаешь счастья».

— Нет, — немедленно, привычно парировал внутренний циник. Не заслуживаю. Я заслуживаю одиночества. Я выбрал его и выстроил его камень за камнем. Это моя крепость. Моя безопасность. Они — угроза для нее. Идиотская открытость, которая ведёт только к боли.

Но сегодня эта мысль, этот костыль, на который когда-то опирался годами, не сработала. Она не принесла обычного горьковатого утешения. Она жалила подобно заноза, которую загнали слишком глубоко и теперь та воспалилась.

Я ощущал это с почти физической ясностью: я совершил не ошибку в тактике. Совершил стратегическую катастрофу! Не тогда, когда накричал. Не тогда, когда назвал Каллисто параноиком. А тогда, много лет назад, когда впервые решил, что стены — это защита. Но я забыл спросить себя: защита от чего? И во что превращается жизнь, если единственная её цель — защищаться?

Я был узником в собственной, идеально обставленной тюрьме. И только сегодня, когда в дверь постучались, я впервые услышал звон ключей снаружи. И я… приказал уйти тому, кто их принёс.

И именно в этот момент, когда внутренняя боль достигла почти невыносимого накала, мир взорвался.

Во дворе моего же дома. Сначала — резкий, сухой хлопок запуска. Потом — тонкий, восходящий свист, режущий ночную тишину.

Я, всё ещё с сигаретой у губ, инстинктивно вздрогнул и поднял голову.

Одинокая ракета, сиротливый предвестник полночного салюта, взмыла вверх. Она тянула за собой дрожащий шлейф искр и, достигнув апогея, разорвалась.

И родился золотой павлин.

Тысячи, десятки тысяч искр, сияющих, невероятно ярких, рассыпались по чёрному бархату неба, описывая идеальную, медленно расширяющуюся сферу. Они не просто падали. Они танцевали. Каждая — крошечная, проживающая свою микроскопическую, ослепительную жизнь. Они тянулись вниз, образуя призрачные, мерцающие узоры, которые тут же таяли, уступая место новым. Это было мимолётно. Бесполезно. Глупо. И… невыразимо прекрасно.