Страница 10

Я бежал. Снег хрустел под его лапами, уже не в такт раздражённому шагу, а в ритме отчаянного, лихорадочного сердца. Не чувствовал ни холода, ни усталости в мышцах. Чувствовал только тягу — магнитную, неодолимую — к тому единственному месту, где, как я теперь понял, меня могли ждать.

Парк промелькнул тёмным пятном. Переулок с кривой вывеской — укором. Старая промзона с её ржавыми гаражами и заснеженными пустырями. И вот он — небольшой домик на окраине города. В единственном освещённом окне мелькали силуэты. Они двигались, суетились на крохотной кухоньке. Там была жизнь.

Я остановился, пытаясь загнать обратно в лёгкие вырвавшийся наружу морозный пар. Сердце колотилось где-то в горле. Я смотрел на это окно, на этот тёплый, жёлтый квадрат света в холодной синеве ночи, и это зрелище было для меня мучительнее и прекраснее любого заката. Я сделал шаг через низкую, разболтанную ограду, подошёл к покрашенной когда-то в зелёный цвет двери. Поднял лапу. И позвонил.

Звонок прозвучал глухо, по-домашнему. И сразу же — внутри стихли голоса. Замерли шаги. Я почувствовал, как по спине пробежали ледяные мурашки: а что, если они просто не откроют? Что, если его выгонят так же, как сделал он сам?

Дверь открылась не сразу. Прошла вечность в несколько секунд. Потом щёлкнул засов, скрипнули петли, и в проёме возникла Частица Души. Увидев его, она не улыбнулась. Она просто удивилась. Её брови поползли вверх, огромные зелёные глаза расширились. В них не было радости — был вопрос.

За её спиной, из-за угла ведущей наверх лестницы, стали показываться морды. Сначала осторожная, тревожная Элис. Потом — массивная, насупленная фигура Бруно, без рогов, но с тем же виноватым опущением ушей. И последним — Каллисто. Он не выглядывал, он просто стоял в глубине, в тени, и его зелёные глаза, как два уголька, горели в полумраке. Ни в одном из этих взглядов не было злости или упрёка. Было ожидание. Тихое, настороженное, уставшее ожидание: «Ну? Что теперь?»

Я стоял перед ними, этот важный судья, запыхавшийся, с растрёпанной от бега шерстью. Все мое красноречие, все мои железные формулировки улетучились. Остался только ком в горле и дрожь в лапах.

— Я… — голос сорвался, превратившись в хриплый шёпот. Пришлось откашляться, пытаясь вытолкнуть слова наружу. — Я пришёл чтобы попросить прощения. Мне не стоило так… срываться на вас. И говорить те ужасные вещи. — Я посмотрел на свои лапы, не в силах встретиться с их взглядами. — Просто я… я не привык. Проводить время с кем-то. Допускать кого-то так близко. Это пугает.

Теперь мой голос набрал твёрдости, но это была твёрдость не приговора, а чистосердечного признания.

— Но сегодня я увидел кое-что. И понял, что хочу это изменить. Что я должен это изменить. — Я посмотрел прямо на Частицу Души, в её добрые, понимающие глаза. — Могу ли я… остаться вместе с вами? Встретить этот Новый год? Если, конечно, твоё предложение… ещё в силе.

Молчание длилось ещё одно мучительно долгое мгновение. Частица Души смотрела на меня. Потом её губы дрогнули. Не в улыбку. В нечто большее — в выражение глубокого, безмерного облегчения и тепла. Она не сказала ни слова. Просто медленно, плавно отступила в сторону, открывая ему путь внутрь. Её жест был красноречивее любой речи: «Проходи. Ты дома».

Стоило мне переступил порог, в тесном, пропахшем хвоей, имбирным печеньем и старым деревом помещении поднялся гул. Не оглушительный и больше не раздражающий. Тёплый, живой, общий вздох — смесь удивления, радости и сброшенного напряжения. Это уже не был шум вторжения. Это был звук принятия.

И первым, нарушив неловкую паузу, выступил вперёд Бруно. Его огромная фигура казалась ещё больше в низкой комнате под крышей.

— Ты это.. Прости за костюм. И за… всё остальное. Я дубина, Август. Мне стоило уважать твои личные границы и как минимум подумать над тем, что мои лапы были перепачканы.

Я посмотрел на этого великана, который мог одной лапой прибить кривую вывеску, а другой — отдать два месяца зарплаты на новый костюм. И к собственному удивлению, не нашёл в себе ни капли прежнего раздражения. Только щемящую нежность.