Страница 13

Старый потертый дощатый пол. Ковер на стене. Палас на полу. Куда же без ковров-то? Без них Советский Союз — не союз. И еще какой-то маленький коврик — над разложенным креслом-кроватью, где, свернувшись калачиком, посапывает Степка.

Не посмел, видать, мой названный младший братец ослушаться маминого приказа. Накрылся с головой одеялом и сопит себе тихонько. Не видно совсем вихрастой головенки. Только пятка ободранная из-под одеяла торчит. Уже чистая. Даже занавески оконные не задернул малец — уснул.

Завтра парнишка в "Орленок" отправляется. Туда, где тысячи советских детей провели свои самые счастливые недели. Будет Степка целых три недели кайфовать: плавать, загорать, лопать запеканку с киселем на полдник, играть в "Зарницу", мазать пастой девчонок во время королевской ночи. Небось запасся уже пастой впрок.

А еще, конечно же, Степка будет обливать водой вожатых и других пионеров на дне Нептуна, драться подушками на тихом часе... Словом, жить свою лучшую жизнь, сопровождая ее бессменными атрибутами любого пионерского отдыха!

Повезло парняге. Ну и мне, в общем-то, повезло не меньше — выпал супер-шанс второй раз прожить молодость! И не где-нибудь, а в лучшей стране мира!

Я огляделся.

Обстановка в нашей с братом комнате была самая что ни на есть обычная, знакомая каждому моему ровеснику. Да и не совсем ровеснику, пожалуй, тоже. Вот моя кровать — напротив Степкиного узенького кресла-кровати, у другой стены. Застелена аккуратно. Будто армеец какой-нибудь застилал. Разве что кантик не отбит. Рядом на полу — пара черных гантелей. И у меня когда-то такие же были. На старенькой тумбочке журнал "Ровесник" валяется — тот самый, с желтым корешком.

А над кроватью в рамочках — несколько фотографий.

Я подошел ближе и всмотрелся повнимательнее. Вот какое-то цветное фото, на вид — совсем свежее. Так это же Эдик, то есть теперешний я! С дипломом в руках! С одной стороны от него — довольная, улыбающаяся мама, а с другой — Степка.

А вот и другая фотография, черно-белая. На ней мой двойник чуток моложе — в бассейне, с резиновой шапочкой на голове и по пояс в воде. Один в один — я. Не отличить! Настоящий Эдик Ланцов походил на меня больше, чем Электроник на Сыроежкина. Довольный, улыбается во все тридцать два, в обнимку с какими-то другими ребятами, тоже пловцами. Чему-то очень радуется. А вот он, то есть теперешний я — с медалью на шее.

Вот и сама медалька, вживую. Висит рядышком на гвоздике. И не одна, а вместе с целой гроздью. Штук пять, не меньше. Эдик постарался! Ну и я, его двойник, в грязь лицом не ударю!

А чуть поодаль над моей кроватью — другая фотография, тоже в рамке, с чуть треснутым стеклом. На ней — суровый усатый мужчина в военной форме. На вид — лет тридцать пять.

Присев на корточки, я открыл дверцу прикроватной тумбочки. И тут же раздался противный, протяжный скрип. Я моментально замер и кинул взгляд сначала на дверь комнаты, потом — на Степкину кровать. А ну как проснется мелкий?

Но комок под одеялом даже не пошевелился. Сопит младший братец, как сурок. И все ему по барабану. Снится ему, наверное, теплый ламповый сон, как он уже в море "бомбочкой" прыгает. Как девочкой симпатичной на полднике втихаря любуется, поедая запеканку. Как, шагая с ребятами по дорожке, песню про чибиса поет.

Зачем только пацан в такую жару одеяло на себя напялил? Простыни с головой было бы достаточно. А то и без нее можно! Ладно, пускай спит, как хочет.

Я подошел к окну и, стараясь не шуметь, открыл створки. Чуть-чуть посвежело к ночи! Здорово как! Уже не так парит. Ветерок приятный поднялся. Почти совсем стемнело. Тишина вокруг. Почти как в "Неуловимых мстителях", где "мертвые с косами стоят".

Окна двухкомнатной "хрущевки", в которой мне теперь предстояло жить, выходили на детскую площадку. Я слегка прищурился, вглядываясь в тьму.