Страница 2

Весть разнеслась по деревне молниеносно.

– Гарпии убили Алекто!

– Они плюются смертоносным ядом!

– Они напали на него!

Тень, отброшенная смертью Алекто, накрыла Кидонию плотным саваном. Тело охотника завернули в пропитанное уксусом полотно — единственное, что хоть как-то смягчало едкий запах разъедаемой плоти, — и похоронили за оградой деревни, в земле, которую он когда-то обрабатывал. Могилу обложили камнями и воткнули в нее сломанный лук Алекто.

Истерия, как сухой ветер, пронеслась по улочкам. Женщины собирались у колодца, не для воды — ее почти не осталось, — а для шепота, полного суеверного ужаса. Их глаза, впалые от голода, блестели лихорадочно.

– Они придут за детьми!" — слышалось то тут, то там. –Проклятые демоницы! Выжгут нас, как тот ослик! Как бедного Алекто!

Дети цеплялись за юбки, их тихий плач сливался с карканьем ворон, слетевшихся на пустые поля. Стамат, стоя на пороге дома собраний, чувствовал, как его авторитет тает, как песок сквозь пальцы. Его призывы к разуму:

— Алекто пошел к ним! Он выстрелил первый! — тонули в реве коллективного страха.

На третий день после похорон к Стамату пришла Лисила. Дочь Алекто. Двенадцать лет, но глаза — как у старухи. Голод и горе высушили ее, сделали хрупкой, как осенний лист. Она молча протянула Стамату обгоревший кремень от отцовской стрелы, найденный у валуна. На нем застыла капля засохшей, желто-зеленой слизи.

– Деда, — голос ее был тихим, хриплым. — Она... та, что плюнула... Она кричала от боли. Как папа потом. Так же страшно.

Стамат взял кремень. Холодный, шершавый. Капля слизи казалась безобидной, но он помнил вой Алекто. Он взглянул на Лисилу, на ее тонкую шею, на синяки под глазами. Не детская проницательность, а отчаяние заставило ее увидеть то, что не видели взрослые: гарпия тоже страдала.

– Они... тоже голодные? — спросила девочка, глядя куда-то поверх головы Стамата.

Стамат не ответил. Его мысли путались. Падальщики. Крики. Выжженная земля. Кислота. Голод в деревне. Голод гарипий. Два мира, столкнувшиеся в агонии, искавшие виноватых. Он сжал кремень в кулаке. Может, Лисила права? Но этот проблеск мысли утонул в крике снаружи.

– СБОР! НА ПЛОЩАДИ! ПОРА ПРИНЯТЬ РЕШЕНИЕ!

Голос Эномая, молодого кузнеца, чей отец умер от лихорадки прошлой зимой, резал воздух. Эномай, сильный, горячий, с глазами, полными гнева и нереализованной силы, стал глашатаем ярости. Мужчины, вооружившись чем попало — затупившимися косами, дубинами из оливы, самодельными копьями с обожженными на огне наконечниками — собирались у колодца. Женщины смотрели из дверей, лица закрыты краями хитонов.

– Мы ждали! Мы молились! А что? Голод! Смерть! И эти твари смеют кричать над нами?! — Эномай бил кулаком в грудь. — Алекто пал от их ядовитой пасти! Кто следующий? Ваши дети? Ваши жены? Или вы все, как овцы, будете ждать, пока они вас сожрут?!

Ропот согласия прошел по толпе. Страх нашел выход в агрессии. Стамат попытался встать между ними и безумием.

– Эномай! Ребята! Подумайте! Идти туда — смерти искать! Там темно, там руины Звездной Горы, там... там может быть что угодно! Гарпии — лишь часть кошмара! Алекто... он сам спровоцировал...

– СПРОВОЦИРОВАЛ?! — Эномай шагнул к старейшине, его лицо исказила ярость. — "Он вышел защищать нас! От этих крылатых скверн! А ты, Стамат, ты что? Ты за них? Может, они тебе шепчут по ночам?!

Толпа загудела. Взгляды, еще недавно уважительные, стали подозрительными, враждебными. Стамат отступил, почувствовав холодок страха за свою жизнь. Разум проигрывал. Ферекл, старый пастух, чьи овцы давно пошли на мясо, положил тяжелую, узловатую руку на плечо Эномая.

– Успокойся, парень. Гнев — плохой советчик. Стамат мудр. Но... — Ферекл вздохнул, его голос, привыкший командовать отарой, звучал устало. — Но сидеть сложа руки тоже нельзя. Позор. Надо... посмотреть. Узнать. Может, гнездо найти. Может, понять, чего они хотят. Не лезть в драку сломя голову, а... разведать. Как волков выслеживают.

Слова Ферекла нашли отклик. Не все жаждали слепой мести; многие хотели просто действовать, вырваться из пут страха и беспомощности. Решили: небольшая группа сильнейших и самых смелых (или отчаявшихся) пойдет в ним на рассвете. Не для боя, для разведки. Эномай, конечно, возглавил. Ферекл пошел как голос осторожности. С ними еще трое: плотник Леонид, рыбак Никандр и юный племянник Стамата, Демас, чьи глаза горели скорее любопытством, чем страхом. Стамат благословил их с тяжелым сердцем. Лисила, спрятавшись за углом дома, смотрела, как они уходят, сжимая в кармане тот самый кремень.

Путь к логову гарпий был путем в иной мир. Чем ближе они подходили, тем сильнее менялась земля. Зелень чахла, сменяясь серыми, обожженными участками. Воздух густел, пропитываясь запахом, знакомым по месту смерти Алекто — едкой химической горечью, смешанной с запахом ржавчины и чего-то гнилостного. Гул, исходивший из глубин земли, становился осязаемым, вибрировал в костях. Перед ними зиял гигантский шрам на склоне горы — темная пасть, обрамленная вывернутыми, почерневшими листами неземного металла. Вход в чрево павшего "Олимпа".

– Боги... — прошептал Никандр, привыкший к просторам моря, а не к таким рукотворным пропастям. — Это же... целая гора железа... как она упала? Кто мог...

– Не боги, — мрачно проговорил Ферекл, щурясь в темноту. — Безумцы. Или демоны. И оставили после себя таких вот... гарпий. Осторожно. Камни скользкие.

Они продвигались вдоль склона горы, ища следы и входы. И тут Эномай замер, прижавшись к холодной металлической стене. Он указал вниз, в глубокую трещину, уходящую под нависающие плиты корпуса.

– Вон! Движение!

Все затаили дыхание. В сумраке, в глубине расщелины, виднелось гнездо. Не гнездо в привычном смысле. Это был хаос из обрывков кабелей, похожих на спутанные черные лианы, кусков изоляции и вырванных пластиковых панелей. На этом ложе сидела гарпия. Та самая, с рваным краем на крыле. Она была меньше, чем в памяти Эномая, прижатой страхом. Крыло неестественно оттопыривалось, стрела Алекто все еще торчала у основания шеи, окруженная воспаленной, сочащейся желтоватой жидкостью тканью. Она тяжело дышала, издавая тихие, хриплые всхлипы. И не была одна.

У ее лап копошились два... существа. Птенцы гарпий. Они были жутки: голые, слепые, с серой, полупрозрачной кожей, сквозь которую просвечивали темные сосуды. Их крылышки были беспомощными культями, рты — огромными, постоянно разеваемыми розовыми воронками, из которых доносился тонкий, непрерывный писк голода. Один из них тыкался мордой в брюхо матери, ища пищу. Гарпия слабо отстранялась, издавая звук, похожий на стон.

– Птенцы... — ахнул Демас, забыв про страх. — Они же... голодные.

– И она умирает, — добавил Ферекл, его старые глаза сузились. — Стрела. Гной. Лететь не может.

Эномай уже натягивал тетиву своего лука, лицо его было каменным.

– Вот и отмщение за Алекто! Убьем ублюдков! Чтоб не плодились…

Он не договорил. Над их головами с резким, скрежещущим криком пролетела тень. Еще одна гарпия. Крупнее. Она спикировала прямо к расщелине, тяжело приземлившись перед ранеными. В клюве она держала что-то мелкое и темное — вероятно, грызуна. Новоприбывшая гарпия резко каркнула, расправив крылья, заслоняя семью от возможной угрозы сверху. Ее мутные глаза метались, выискивая врага. Она не атаковала. Она защищала.

И в этот момент из-за камня вышла Лисила. Она шла за ними тайком все это время. Девочка была бледна как смерть, но ее шаги были тверды. В руке она сжимала небольшой, черствый кусок ячменной лепешки — последнее, что она спрятала от голода.