Страница 24

- Да будет в веках прославлен великий Чингисхан, - послушно склонили все голову, даже не пытаясь отговорить Мстислава.

Мстислав решительно скинул свою тяжелую котомку, отвязал от пояса кошель с золотом, положил свой верный меч, вытащил из-за голенища нож-засапожник и без всяких прелюдий уселся в кресло.

Свет в зале тут же стал немного ярче, кресло зажужжало, на его верхней части полукруглый колпак сдвинулся вперед и сам оделся на голову Мстислава. В двухстах километрах отсюда жители арабских поселений возле Великих пирамид увидели редкое зрелище – несмотря на вечер, известняковая облицовка на пирамиде Хеопса, еще сохранившаяся на самом верху пирамиды, засветилась, по ней стали пробегать электрические разряды.

Хлопнул электрический разряд, тело Мстислава выгнулось от боли и сразу же безвольно осело обратно. Уже мертвое тело неожиданно заговорило:

- Душа моя болела от того, что служить приходится хану, который нашей Руси-матушке страшный враг. Наши боги за такое обрекут меня на вечные муки. А сейчас я не переяславец, не «верный», я рязанец и зовут меня Евпатий. Меня князь посылал за подмогой в Чернигов, да труслив их князь, не пошел на помощь, лишь разрешил охочих людей набрать. Не успел я, сожгли мунголы Рязань. Ничего, главное, я на Руси, зима (как же соскучился я по морозам!), ушли тумены вперед от сожженной Рязани к Владимиру. Ждите, Джэбэ и Субутай, моего возврата долга на Калку, за побратимов и молодого князя! Уж я-то знаю, как надо воевать в такой войне. Перун и Мокоша, вам я посвящаю свою новую недолгую жизнь, мунголов мне не остановить, но нанести им потери я сумею….