Страница 7

Алзамай, 2018 год

Ноябрь. Станция где-то на бесконечной ветке Транссиба. Минус тридцать восемь.

Воздух здесь сухой и колючий, каждый вдох обжигает бронхи. Ты идешь от местной больнички до съемной служебной квартиры, и под ногами громко хрустит снег. В такие командировки из краевого центра молодых хирургов отправляют закаляться, ну и просто потому, что работать там особо некому. Вдали от эндоскопических стоек и умных заведующих. Здесь ты один, а всё твое образование сужается до размеров старого металлического лотка с минимальным набором инструментов.

Районная больница пахнет иначе, чем клиники в большом городе. Там — дорогая хлорка, пластик одноразовых систем и запах кофе в ординаторской. Здесь, пахнет стертым линолеумом, хозяйственным мылом и застарелой человеческой безнадегой. Сюда приходят далеко не за сервисом. Сюда приползают, когда терпеть больше физически невозможно.

Дежурство. Поздний вечер. В коридоре тяжелые, шаркающие шаги. Приводят деда.

Лет под восемьдесят. Лицо — дубленая кожа. Руки — узловатые коряги. На нем потертый тулуп и валенки, с которых на кафель натекает грязная лужа. Острая задержка мочеиспускания. Аденома, которая росла годами, перекрыла кран окончательно.

Задираю ему жесткую шерстяную рубашку. Мочевой пузырь раздут до самого пупка, выпирает из-под тонкой старческой кожи плотным, напряженным баскетбольным мячом. Дед тяжело, со свистом дышит сквозь стиснутые желтые зубы. Терпит. Сибиряки — народ терпеливый. Иногда эта способность переносить боль доходит до идиотизма.

Спрашиваю сухо, сколько уже не мочится. Он смотрит снизу вверх выцветшими глазами. Отвечает хрипло: — Да почитай, третьи сутки пошли, сынок. Я думал, отпустит. Мы с бабкой кирпич красный в печи раскалили, в ведро положили, ромашкой залили. Я на этом ведре два часа сидел без штанов, грел хозяйство. Не помогло. А потом свояк мне по спине походил ногами, чтоб камень, значит, из почек выгнать. Тоже никак. Только хуже стало.

Стоишь, слушаешь это и просто охереваешь. Стенки его перерастянутого пузыря сейчас тонкие, как папиросная бумага. Когда деверь топтался по нему ногами, пузырь мог лопнуть к чертовой матери. Читать лекции и поучать восьмидесятилетнего старика? Да нифига. Молча выслушал, сделал в голове очередную пометку «какой же пиздец» и пошел работать. Здесь, на краю географии, у людей другой космос. Горячий кирпич и глухая надежда, что всё пройдет само.

Молча рву упаковку. Беру обычный катетер. Лью вазелиновое масло. Инструмент проходит по уретре и упирается. Аденома, подогретая ведром с ромашкой, отекла и намертво заблокировала канал. Пройти снизу невозможно. Катетер сворачивается петлей.

Бросаю трубку в лоток. Поворачиваюсь к медсестре: — В перевязочную. Цистостому будем ставить.

И вот тут кроется один огромный плюс сибирской глубинки. Тебе не нужно тратить полчаса на то, чтобы уговаривать деда на прокол живота. Тебе не нужно детально разжевывать ему суть хирургического вмешательства, перечислять риски и альтернативы. Ему это особо и не нужно, слушать он всё равно не станет. Здесь народ всё еще доверяет врачу. Доктор сказал надо — значит, надо.

Перекатываем деда на стол. Под бестеневой лампой живот деда вздымается горой. Сестра размашисто заливает кожу над лобком коричневым йодом.

Набираю новокаин. Обкалываю по средней линии над лобковым симфизом. Скальпелем делаю крошечный надрез — буквально сантиметр, только чтобы пропустить инструмент.

Сестра подает лоток. На нем со звоном перекатывается троакар. Это не изящный тонкостенный пластик из импортного набора, который забивается сгустками в первый же день. Здесь, в сибирской глуши, хирурги взяли чертеж, поставили местному токарю литр спирта, и дядя Вася выточил им инструмент из куска суровой, неубиваемой медицинской стали. Тяжелый, блестящий кусок металла с толстой трубкой-канюлей и здоровенным стилетом внутри.

Гениальная вещь. Внутренний диаметр такой, что можно сразу, без всякой смазки и бужей, засунуть прямо в пузырь толстенный катетер Фолея двадцатого размера. А сбоку у этой канюли выточена специальная каемка — прорезь по всей длине. Запихал катетер, раздул баллон — и просто убираешь железяку сбоку. Не надо мудохаться, пытаясь стянуть троакар через коннектор катетера. Суровая инженерия. Беру эту стальную заточку. Иногда лучшая хирургия — это просто кусок хорошей стали и врач, который не боится проткнуть человека насквозь. Ставлю острие в надрез. Направляю вектор строго перпендикулярно, чуть кзади. Упираю рукоятку в ладонь. Резкое усилие всем весом тела. Под металлом с плотным хрустом расходится апоневроз. Следом поддается растянутая стенка пузыря. Ощущение провала. Инструмент в полости.

Выдергиваю стилет, и из канюли под давлением бьет фонтан темной, как пиво, застоявшейся мочи.

Резкий, едкий аммиачный запах заполняет тесную перевязочную, намертво перебивая йод и хлорку. В этот момент во всем мире нет запаха прекраснее. Это запах спасенной почки. Это запах сохраненной жизни.

Быстро ввожу через троакар толстый силиконовый катетер. Раздуваю шприцем фиксирующий баллон. Скидываю стальную канюлю через ту самую боковую прорезь — трубка надежно остается стоять в животе. Подключаю мочеприемник.

Лицо деда расслабляется прямо на глазах. Мяч под кожей сдувается в дряблую складку. Он шумно всхлипывает, откидываясь седой головой на клеенку: — Ох, Господи...

Бабка, всё это время стоявшая в дверях белой тенью, мелко, суетливо крестится. Достает из бездонной тряпичной сумки банку брусничного варенья с полиэтиленовой крышкой и молча двумя руками ставит мне на столик. Я не отказываюсь - это не взятка и не унижение. Это их твердая валюта. Плата за чудо.