Страница 15

У каждого оперирующего хирурга есть свое персональное кладбище.

Фраза избитая, но это вполне конкретный, темный коридор в твоей башке. Дверь туда заперта на все замки, надежно подперта дежурствами, бумажной рутиной и злым ординаторским матом. Но иногда замок щелкает. Ты можешь сидеть в теплой машине на пустом перекрестке, а в голове вдруг всплывет картинка. Мертвецы умеют ждать и торопиться им некуда.

Для сухой статистики Минздрава пять смертей за десять лет плотной хирургической практики – это охуительно позитивный показатель.Но статистика не просыпается в холодном поту, когда сердце колотится где-то в горле. И самые тяжелые надгробия в этом списке стоят не над теми, кого привезли разорванными в фарш в ДТП.

Они стоят над теми, кто вообще не должен был умереть.

Пациент Смертин. Фамилию я изменил, но суть вы поняли. Иронизировать система умеет. Когда он только поступил к нам в отделение, мы курили в ординаторской и ржали: «Ну и фамилия, епт. Как лодку назовешь...». Обычный треп. Мы же хирурги. Мы материалисты. Мы не верим в приметы, мы свято верим в коагулограмму, УЗИ и анализы. Это было под самый Новый год. Мандарины на посту, предвкушение отдыха. Операция – рутина. Через уретру петлей с током опухоль срезается изнутри. Для меня это была даже не работа, а так, разминка для кистей. Подготовили мы его идеально. День в день сделали УЗДГ вен ног – чисто, тромбов нет. Натянули тугие компрессионные чулки. Назначили антикоагулянты, укололи клексан. Всё строго по золотым стандартам. Всегда полезно следовать стандартам, если хочешь, чтобы прокурор спал спокойно.

Прооперировал. Гладко, чисто. К вечеру началось подкравливание. В мочевом пузыре скопились сгустки, возникла тампонада. Пузырь распирает, моча не отходит: пошел в палату, взял шприц Жанэ и спокойно отмыл все сгустки до кристально чистой воды. Вновь подключил систему орошения. Зарядил гемостатики. Всё успокоилось. Моча пошла светлая. Я уехал домой, уверенный, что всё под контролем. На следующий день, утром – ранняя активизация. Надо вставать, чтобы кровь в венах не застаивалась. Медсестра помогла ему подняться, полдня проходил сам, а потом рухнул. Первая мысль у любого врача в такой ситуации всегда полна оптимизма: ортостатический коллапс. Полдня лежал, резко встал, давление упало, кровь отлила от башки. Я подскочил, уложил его обратно на кровать, задрал ему ноги кверху, чтобы вернуть кровь к башке. Жду, когда порозовеет. А он синеет. ТЭЛА. Тромбоэмболия легочной артерии. Абсолютный, моментальный пиздец. Где-то в глубоких венах таза, которые хер увидишь на УЗИ, оторвался сгусток крови, прошел через правое предсердие и намертво заткнул легочный ствол. Кровообращение останавливается мгновенно. Человек просто выключается.

Никаких красивых киношных криков «Мы его теряем!». В палату влетает реаниматолог. Мы вышвыриваем других пациемнтов. Его интубируют жестко, прямо там, на больничной койке, запихивая пластиковую трубку в горло. Грузят на каталку, везут в реанимацию. Медсестра берет шприц, чтобы набрать кровь из бедренной вены на анализ, тянет поршень на себя и тихо, до жути обыденно произносит: – Она не набирается нифига.

Кровь встала. Конец.

Он умер. Мужик, с которым я вчера шутил перед наркозом, и у которого анализы были хоть в космос отправляй. Генератор случайностей выдал фатальный сбой. Тромб, который невозможно было предвидеть, убил человека в ту самую секунду, когда он сделал шаг. А на следующий день за вещами приехал его сын. Я сидел у себя в кабинете и ждал инквизиции. Я реально, до животного ужаса боялся этой встречи. Смерть на рядовой операции – это стопроцентный скандал. Я ждал криков, проклятий, угроз СК, прокручивал в голове линии защиты. Сын зашел в кабинет. Уже с вещами пациента. Выслушал меня. Тяжело вздохнул и сказал: – Ну, тромб так тромб. Что поделаешь. Так бывает.