Страница 4

Ефим Карпович замер на пороге, привычным взглядом оценивая обстановку. Место 38 у окна — его место. Но сейчас там уже сидели трое, и эта картина словно отражала всю современную действительность в миниатюре.

Молодая женщина в жакете с блестящими пуговицами сидела, выпрямив спину, словно на важном совещании. Её маникюр с французским покрытием отстукивал ритм по обложке каталога "Сотбис". Ефим Карпович мельком заметил фотографии старинных икон — тех самых, что когда-то хранились в музеях, а теперь уходили с молотка. Женщина взглянула на него холодными, словно просчитанными глазами, быстро оценила его поношенный костюм и тут же потеряла интерес.

Паренёк в растянутой футболке Nirvana занимал сразу два места, развалившись с вызывающей небрежностью. Его взгляд, пустой и одновременно агрессивный, был прикован к окну, хотя за стеклом не происходило ничего примечательного — только мелькали задворки умирающей промышленной зоны. Из его наушников доносились приглушённые звуки музыки, напоминающие какофонию. Он механически жевал жвачку, и Ефиму Карповичу почему-то вспомнились американские солдаты из старых кинохроник.

Но больше всего его внимание привлёк старик в сером пальто. Он сидел неподвижно, его морщинистые руки с выступающими венами покоились на трости из тёмного дерева. Взгляд, мутный и в то же время пронзительный, был устремлён в никуда. В этом молчаливом старике было что-то неуловимо знакомое — может быть, уголки губ, опущенные вниз, как у отца, или особая посадка головы, характерная для людей, переживших блокаду.

— Прошу прощения, — тихо сказал Ефим Карпович, вежливо кивнув.

Женщина едва заметно подвинулась, даже не отрываясь от каталога. Паренёк демонстративно закатил глаза, но освободил место. Только старик медленно поднял взгляд — и в его глазах мелькнуло что-то вроде понимания.

Ефим Карпович аккуратно устроился у окна, бережно положив на колени свой потрёпанный портфель из искусственной кожи. На его углах проступали потёртости — следы тысяч совещаний в КБ, бессонных ночей над чертежами, командировок на секретные объекты. Внутри лежали последние осколки его профессиональной жизни — несколько чертежей, уже никому не нужных, калька с пометками Королёва, пропуск на предприятие с выцветшей фотографией.