Страница 8

Ефим Карпович закрыл глаза, и сразу же перед ним всплыли тени прошлого – не солнечный двор детства, а зима 1942 года.

Где тот дом?

Он сгорел в первую блокадную зиму. Деревянные стены, резные наличники – всё превратилось в пепел после артобстрела. Они с мамой и отцом выжили чудом, выбежав в чем были – в валенках, в пальто на голое тело. Отец тогда обгорел, таща из огня соседского мальчишку.

Где тот запах пирогов?

Его заменил запах голода. Горький, металлический, въевшийся в кожу. В декабре 41-го мама еще пыталась печь – из жмыха, из дуранды, из размоченных в кипятке кожаных ремней. Потом и это кончилось.

Где тот смех на крыльце?

Его больше не было. Вместо смеха – хруст снега под санками, на которых везли трупы. Вместо детских игр – очереди за хлебом, где люди падали и не вставали. Ефим помнил, как однажды старуха перед ним вдруг осела на тротуар, так тихо, будто просто присела отдохнуть. Только глаза остались открыты – стеклянные, заиндевевшие.

Всё осталось там, в прошлом.

А поезд нёс его вперёд – в город, которого он уже не знал.

Старик в сером пальто достал из кармана старую, пожелтевшую фотографию – на ней была молодая женщина с двумя мальчишками.

Ефим Карпович узнал её.