Страница 9

Поезд мерно покачивался, продираясь сквозь густые леса. Солнце, уже низкое и багровое, бросало в вагон последние лучи, окрашивая всё в тёплый, ностальгический свет – будто старое фото, выцветшее по краям.

Ефим Карпович медленно достал из портфеля конверт с заграничными марками. Бумага была гладкой, неестественно белой – не то что грубые советские листы, на которых Лидочка писала ему письма, когда он уезжал в командировки.

«Пап, я не смогу приехать. Здесь работа, дела. Да и в России сейчас... ты сам знаешь. Деньги пришлю. Береги себя.»

Всего четыре строчки. Четыре строчки вместо сына, которого он когда-то качал на руках, учил кататься на велосипеде, провожал в первый класс.

Он сложил письмо, и вдруг пальцы наткнулись на что-то в кармане портфеля. Маленький снимок, потрёпанный по краям.

Лидочка.

1961 год. Они познакомились в ленинградской библиотеке. Она – практикантка, склонившаяся над стопкой книг, он – молодой инженер, пришедший за технической литературой. Смешная встреча – он случайно задел стеллаж, и на неё с верхней полки свалился том Маяковского.

— Вы специально? – спросила она, поднимая книгу.

— Если бы я хотел познакомиться, выбрал бы что-то романтичнее. Пушкина, например, – ответил он.

Она рассмеялась.

А потом были прогулки по набережной, первые поцелуи под дождём у Летнего сада, свадьба в крохотной комнатке коммуналки.

И Сашка.

1964 год. Первые крики новорождённого, бессонные ночи, когда Лидочка, бледная от усталости, качала сына и напевала колыбельную – ту самую, что пела ей мама в блокаду.

Ефим Карпович провёл пальцем по фото. Где теперь эта Лидочка? Где та молодая мама, что не спала ночами, проверяя, дышит ли малыш?

Она умерла в 1984-м в 44 года. Рак. Последние месяцы она мучилась, но даже тогда улыбалась, когда Сашка, уже студент, приезжал из общежития.

— Ты вырастил его хорошим, – шептала она Ефиму перед самым концом.