Страница 10

Поезд мерно покачивался, стуча колесами по стыкам рельсов. Каждый удар отдавался в висках Ефима Карповича, словно эхо далекого артиллерийского обстрела. За окном проплывали заброшенные колхозные поля, заросшие бурьяном и чертополохом. Там, где когда-то золотились хлеба, теперь торчали лишь кривые скелеты развалившихся ферм.

— Всё заросло... — вырвалось у него, и в тот же миг перед глазами встала другая картина — зима 1944-го, перепаханная снарядами земля под Ленинградом, где не росло уже ничего, кроме ржавых осколков и костей.

Женщина в жакете оторвалась от каталога:

— Вы что-то сказали?

— Ничего, — махнул рукой Ефим Карпович. Но в этом жесте была вся усталость семидесятилетнего тела, помнившего слишком многое. — Просто вспомнил...

Январь 1943 года.

Ему только исполнилось шестнадцать, когда он приписал себе два года и ушел добровольцем. Мать плакала в кухне, завернув лицо в фартук, чтобы не слышал. Отец... отца уже не было — он умер прошлой зимой, отдав свой паек им с матерью.

На фронте его сразу окрестили "Ленинградским мальчишкой". Первый бой запомнился навсегда — вонь пороха, вопли раненых, земля, вздымающаяся под ногами как живая. А главное — Васька, с которым делили пайку в эшелоне, вдруг схватившийся за живот и упавший без звука. Из-под его гимнастерки медленно расползалось алое пятно, такое яркое на фоне грязного снега.

— Ты жив, пацан? — тряс его за плечо старшина, когда бой стих. Ефим не мог ответить — зубы стучали, а в глазах стоял Васькин взгляд, стеклянеющий, удивленный, будто он не верил, что это конец.

Февраль 1944-го. Невский пятачок.

Здесь земля была перемешана с костями. Они копали окопы, и лопаты раз за разом выворачили наружу обрывки шинелей, сапоги с остатками ног, черепа с немыми оскалами. По ночам Ефим научился спать под грохот артобстрела, прижимаясь к трупу — мертвые согревали лучше, чем шинели.

Однажды нашли девушку-санинструктора, замерзшую в воронке. Она держала в окоченевших руках пустую аптечку и письмо. Ефим так и не решился его прочесть — положил в нагрудный карман, чтобы потом... Но "потом" не наступило — на следующий день их часть перебросили, а письмо сгорело вместе с его шинелью при бомбежке.