Страница 28

— Он будет есть за одним столом с нами, — сказал Мармадюк, — и я не хочу слышать о таком оскорбительном предложении, как твое, Дик!

— В таком случае, сэр, — сказала Елизавета с слегка недовольным видом, как будто подчиняясь воле отца против собственного желания, — вам угодно относиться к нему, как к джентльмену?

— Конечно! Будем относиться к нему соответственно месту, которое он займет, пока он не покажет себя недостойным его.

— Ну, ну, Дюк, — воскликнул шериф, — трудновато будет тебе сделать из него джентльмена!

— Здесь все равны, кто умеет держать себя с достоинством, и Оливер Эдвардс войдет в семью на равной ноге с главным шерифом и судьей.

— Я не спорю, только заставь его уважать законы, иначе я покажу ему, что даже в этой стране свобода не значит распущенность.

— Конечно, Дик, ты не казнишь его раньше, чем я его осужу. Но что скажет Бесс по поводу нового члена нашей семьи? В конце концов мы должны считаться с мнением дам в этих вещах.

— О, сэр, — возразила Елизавета, — я, кажется, похожа в этом отношении на некого судью Темпля — нелегко отказываюсь от своего мнения. Однако вы можете быть уверены, что я отнесусь с уважением ко всякому вашему решению.

Пока происходил этот разговор, Бумпо, Эдвардс и старый Джон молча пробирались по околице деревни. Только когда они достигли озера и направились по его замерзшей поверхности к хижине, стоявшей у подошвы горы, молодой человек воскликнул:

— Кто бы мог предвидеть это какой-нибудь месяц тому назад! Я согласился служить Мармадюку Темплю, жить в доме моего злейшего врага! Но, что же мне было делать? Эта служба не может быть продолжительной, и когда причина, заставившая меня согласиться, перестанет существовать, я стряхну ее, как пыль со своих ног.

— Разве он минг, что вы называете его своим врагом? — сказал могикан. — Делаварский воин остается спокойным и ждет, когда придет время. Он не женщина, чтобы плакать, как дитя.

— Меня берет сомнение, Джон, — заметил Кожаный Чулок, лицо которого в течение всего разговора выражало недоверие и тревогу. — Говорят, что здесь вводят новые законы, и я уверен, что обычаи в здешних горах меняются. И теперь уже не узнаешь прежних озер и рек, — так все переменилось. Не доверяю я этим краснобаям. Я знаю, что белые умеют вести сладкие речи, когда хотят отобрать земли у индейцев. Это я всегда скажу, хотя я сам белый и родился близ Йорка от честных родителей.

— Я покорюсь, — сказал юноша, — забуду, кто я такой. Не напоминай мне, могикан, что я потомок вождя делаваров, которые были когда-то владельцами этих холмов этих прекрасных долин и вод, над которыми мы идем. Да, да, я сделаюсь его слугою! Разве это не почетная служба, старик?

— Старик! — торжественно повторил индеец, приостанавливаясь, как всегда, когда он был вззолнован. — Да, Джон стар! Сын моего брата! Если бы могикан был молод, разве бы молчало его ружье? Разве мог бы укрыться от него олень? Но Джон стар; его рука — рука сквау; его томагавк поражает не врагов, а камыш и лозняк для корзин и щеток. Голод и старость приходят вместе. Вот Соколиный Глаз! Когда он был молод, он мог по целым дням оставаться без пищи, а теперь, если он не подложит хвороста в костер, пламя угаснет.

— Правда твоя, я уже не тот, что был, Чингачгук, — отвечал Кожаный Чулок, — но я и теперь могу при случае обойтись без еды. Когда мы преследовали ирокезов в «Буковых лесах», они гнали перед собою дичь, так что у меня крошки во рту не было с утра понедельника до вечера в среду, а затем я застрелил на пенсильванской линии оленя, лучше которого не попадалось на глаза человеку. Весело было смотреть, как делавары — я воевал тогда с ними заодно — принялись за еду. Индейцы лежали неподвижно и поджидали, пока случай пошлет им дичи. Я отправился на поиски, выследил оленя и уложил его, прежде чем он сделал десяток прыжков. Я был слишком слаб и голоден, чтобы ждать мяса, и напился его крови, а индейцы ели мясо сырьем. Джон был там и помнит это. Но теперь такая голодовка была бы мне не под силу, хотя я всегда был плохой едок.

— Довольно разговоров, друзья мои! — воскликнул молодой человек. — Я чувствую, что жертва необходима с моей стороны, и она будет принесена, но прошу вас, не будем больше говорить об этом. Этот разговор невыносим для меня.