Страница 42

Офис. Совместная работа. Дуэли.

Я смотрел на неё через стол — и не мог насмотреться. Она стала красивой. Нет — она всегда была красивой, но теперь... теперь она была женщиной. И каждый раз, когда она входила в комнату, у меня перехватывало дыхание.

Я спорил с ней, чтобы не касаться. Я провоцировал её, чтобы она смотрела на меня. Я злил её, потому что даже злость была лучше равнодушия.

Её одежда. Господи, её одежда.

Я запоминал каждое. Голубое, с открытыми плечами, в котором она вышла на террасу в мой первый приезд, — чёрт. Чёрное с разрезом до бедра, с благотворительного вечера, — о боже. Шёлковый костюм, который обтекал её, как вода, когда она вела совещание, — я забыл, о чём говорил. Юбка-карандаш и белая блузка, застёгнутая ровно на одну пуговицу меньше, чем нужно. Юбки выше колена, в которых она ходила по офису, не замечая, как на неё смотрят. Я смотрел. И запоминал.

Однажды я увидел, как новый менеджер из отдела продаж слишком долго смотрит на неё. На её ноги, на каблуки, на то, как она поправляет волосы. Я подошёл и тихо сказал: «Ещё раз — и ты здесь не работаешь». Он побледнел. Она так и не узнала.

Она не понимала, что каждый раз, когда она входила в комнату, я забывал, о чём говорил. Что каждый раз, когда она наклонялась над столом, я отводил взгляд, потому что иначе не мог. Я говорил ей колкости, потому что не мог сказать правду. Она думала, что одевается для себя. Но я-то знал: она одевалась для меня. Даже когда ненавидела. Даже когда не признавалась себе. Каждое платье было посланием. Каждый каблук — вызовом. Каждый раз, когда она входила в конференц-зал и ловила мой взгляд, она знала, что я смотрю. И я знал, что она знает. Это была игра. Долгая, изматывающая, опасная игра, в которой мы оба делали вид, что не замечаем правил.

Алекс стал триггером. Когда я увидел, как она идёт с ним — смеётся, слушает, позволяет провожать до дома, — я понял: я могу её потерять. Она может выбрать нормального. Хорошего. Того, кто не заставлял её ждать семь лет. И эта мысль была невыносима.

На благотворительном вечере я почти сорвался. Она была в чёрном платье с разрезом до бедра. Я увидел её — и забыл, зачем пришёл. Марлоу что-то щебетала, но я не слушал. Я смотрел на разрез. На её ногу. На то, как она откидывает волосы. Я хотел подойти — и не мог. Я хотел уйти — и не уходил.

А потом она сорвалась. Выбежала. Я догнал её в коридоре. И когда моя рука коснулась её бедра — там, где разрез, — я чуть не сошёл с ума. Я хотел её. Всю. Полностью. И мне было плевать, что мы в коридоре, что вокруг люди, что это неправильно. Но она сказала: «Отпусти меня». И я остановился. Вызвал такси. Отпустил.

На террасе, когда я снова увидел сообщение от Алекса, у меня сорвало крышу. Телефон я выхватил раньше, чем понял, что делаю. Внутри всё кипело. Она встречается с ним? Она позволяет ему быть рядом? Она улыбается ему, гуляет с ним, позволяет провожать до дома — а от меня шарахается? Эта мысль просто раздавила меня. Я представил, как он касается её руки, как обнимает, как целует — и перестал соображать.