Страница 49

- Просто он настоящий и у него есть принципы в отличии от вас всех, - отзываюсь глухо, всё ещё пытаясь переварить его варварский намек.

Эта сволочь действительно только что пообещала меня убрать или просто спекулирует на смерти Агриппины Минзер?

- Да, он великолепен! - соглашается дядя Сэми, как ни в чем не бывало. - И под стать ему должна быть девочка: молодая, популярная, здоровая, а не… Слушай, мне на самом деле чисто по-человечески жаль, что ты столкнулась с такой серьёзной проблемой. Просто я называю вещи своими именами.

Я едва сдерживаю желание расхохотаться. Ничего более фальшивого в жизни не слышала, но тем не менее, все равно чувствую зверскую, нечеловеческую боль. Ведь как бы там не было, а надежда умирает последней, да и такое безжалостное, циничное отношение просто поражает. Есть ли у этой скотины хоть что-то святое?

- Ты пойми, тебя будут мусолить все, кому ни лень и как им вздумается, когда пресса доберется до тебя, - продолжает он обрисовывать мне перспективы. - А она доберется! Его сейчас хотят все, хотят настолько, что даже Монтойя не стал ерепениться на правах чемпиона, а готов провести бой, как восстановится, потому что его команда прекрасно понимает, такого шанса закрепиться на мировой арене и заработать кучу бабла больше не будет. И это действительно так. Сейчас у Бо начинается прайм-тайм. И надо выжимать по максимуму, а не нянчиться с больной теткой. Конечно, уход за тобой и таскание по клиникам добавит очков его репутации, но этого инфоповода хватит максимум на неделю, а потом ваша борьба за твою жизнь начнет вызывать скуку, потому что никому не интересно наблюдать за звездой, которая заделалась сиделкой у постели умирающей.

Это цинично-снисходительное «умирающей» бьет наотмашь. Сволочь знает, как подобрать слова и надавить на больное, и в то же время вызвать какой-то протест и желание доказать обратное со словами «выкуси, мразь!», но я молча, слушаю дальше, ибо крыть пока, увы, нечем.

- Героем становятся на день-два, а быть звездой и поддерживать свою медийность нужно ежедневно. У Богдана сейчас есть все шансы стать самым узнаваемым спортсменом, если ты не станешь грузить его своей драмой. В конце концов, с твоим диагнозом зачем тебе молодой любовник?

Что? - лезут у меня глаза на лоб. Впрочем, чему я удивляюсь, он всегда видел во мне пантеру в поисках молодого мясца. Но боже, как же это мерзко слышать, будто он залез своими грязными, вонючими ручонками в наше сокровенное и опошлил, обгадил.

- Я не…. - пытаюсь в очередной раз зачем-то что-то сказать в пику, раздавленная под гнетом неутешительных фактов.

- Да, ты! - взрывается он вдруг. - Ты, как чертова гиря на его ноге. Ты мешаешь! Мешаешь настолько, что я выживу тебя любыми, слышишь, любыми способами. Так что советую…

- Засунь себе свой совет в свою жирную жопу! Я без тебя знаю, что мне делать и как, - холодно обрываю очередную попытку меня застращать. Я девяностые прошла, чтобы бояться какого-то борова, поверившего в себя. - Сама уйду, можешь не распыляться тут.

- Что ж, это уже разговор по делу, - одобрительно резюмирует этот урод после недолгой паузы и тут же добавляет. - Надеюсь, ты не собираешься вываливать на него свой диагноз?

- Не волнуйся, - цежу сквозь зубы. Быть солидарной с такой мерзостью, как это животное - невыносимо.

- Отлично. С тобой даже приятно иметь дело, - отзывается он явно довольный собой.

- Зато с тобой ни капельки.

- И я этим горжусь.

- Ну, раз больше нечем, - бросаю напоследок и, оборвав вызов, откидываюсь на кровать, смотрю на открывающийся с балкона вид на голливудские холмы, слушаю клекот птиц и стрекотание насекомых.

Мир пел весну, а я умирала… и вовсе не от болезни, а от своей запоздалой любви, от разбитых надежд, от разлома, зная, что не срастется оно никогда, не заживет. Так и буду с дырой внутри, которую ни залатать, ни заполнить, ни излечить временем, ибо его у меня попросту нет.

43. Богдан