Страница 60

- О, нет-нет, мне теперь алкоголь нельзя, - открещивается Линдси и, улыбнувшись, едва заметно бросает заговорщический взгляд на Богдана, вот только я замечаю, и у меня кончаются все слова, да что там? Я сама прямо здесь и кончаюсь от промелькнувшей догадки.

Господи, нет! - обрывается все внутри. - Нет, нет, нет! Он так не мог. Не мог ведь?

Ловлю остекленевшим взглядом его пристальный, въедливый, будто пытающийся вычленить во мне что-то. Но во мне ничего нет в данную минуту, кроме потрясения и шока.

Если Богдан хотел причинить мне боль, то у него не получилось. Мне не больно, мне вообще никак: сломана, раздавлена, убита.

На автомате выдавливаю из себя что-то вежливое напоследок, даже предлагаю заменить бурбон на какой-то безалкогольный, похожий коктейль, и уже готовлюсь ретироваться, как сочащийся арктическим холодом, любимый голос маскирует безапелляционное «поговорим наедине» под:

- Где тут у вас туалет?

52. Лариса

Пожалуй, я могла бы сыграть в несознанку и, указав направление, скрыться, как и хотела где-нибудь в служебке, но какой смысл?

Богдан своего добьется. И судя по настрою, способом заморачиваться не станет. Не то, чтобы я боюсь публичного скандала, просто у меня сейчас такое пристукнутое состояние, что хочется махнуть на все рукой и будь, что будет. Больнее уж точно не станет. Хотя, видит бог, я вообще не особо понимаю, к чему теперь разговоры и этот визит, если Красавин умудрился заделать девчонке ребёнка.

А ведь ещё месяц назад любил, жить не мог, детей хотел. И нет, это не претензия. Конечно, он волен делать, что угодно. Но я никогда не устану поражаться, как у мужиков так лихо выходит, буквально по щелчку пальцев: сегодня люблю одну, завтра сплю с другой. Потерял одного ребенка, сделал другого. Последнее ранит сильнее всего, ибо я не понимаю…

Где хоть немного скорби, переживания, сожаления? Почему у мужиков секс - панацея от любых проблем и душевных терзаний, если таковые вообще были?

Риторический вопрос, на который уже даже не хочется знать ответ.

Но я все равно зачем-то прусь в уборную. На автомате, наверное. Раздавленная, оглушенная не изживающим себя ощущением заменяемости, незначительности.

Возможно, именно этого Богдан и добивался.

Что ж, браво! Осталось только добить.

С этими мыслями захожу в туалет и, развернувшись на каблуках, натягиваю маску вежливого присутствия, а сама, наконец, беспрепятственно жру взглядом любимые черты: они заметно заострились, обозначая ещё сильнее скулы и, в целом, фактурность по-мужски красивого лица той дикой, грубоватой красотой, от которой, как у дурочки внутри все обмирает и кажется, ещё чуть-чуть и начнут подгибаться колени.

Щелчок зажигалки возвращает меня в реальность.

- Здесь не курят, - не могу не высказать недовольство.

В конце концов, у меня ресторан с философией здорового образа жизни! Но кого это волнует? Уж точно не Богдана.

- Ну, флаг им в руки, - глядя мне в глаза, нахально делает он глубокую затяжку, всем своим видом насмешничая «ну и что ты мне сделаешь?».

А что я могу? Только с шумом втянуть воздух и закатить глаза, демонстрируя, каким ребячеством считаю его выходку.

Несколько долгих секунд, а может и минут мы просто стоим, и пристально смотрим друг на друга. Это нервирует. Я чувствую себя неуверенно и неловко. Да и как иначе, будучи «жалким подобием женщины»? Держать спину прямо тощей, больной, оболваненной почти под ноль, когда в зале сидит цветущая, сексапильная замена - что-то на грани невозможного, но я стараюсь изо всех сил. Сдерживаюсь кое-как, сжимая ледяные пальцы в кулак, чтобы не одернуть подол платья и не обхватить свои озябшие, так и норовящие опуститься под гнетом царящего между нами напряжения плечи, хотя безумно хочется спрятаться от въедливого, совершенно недоброго внимания с едва уловимым оттенком глумливости, что вскоре прорывается наружу грубым:

- Ну, и видок, ты похожа на анорексичку, которая вот-вот откинется. Ещё прическа эта отстойная… Жуть. Тебе надо лечить РПП, а то выглядишь крипово, когда трындишь про всю эту хуйню о здоровом питании.

Он цокает, вновь затягиваясь сигаретным дымом, а я сглатываю острый ком унижения, однако губы сами кривятся в холодной усмешке.