Страница 50

— Правда? — её голос заметно смягчился. — Как это мило! Спасибо, солнышко, мне тоже приятно с тобой общаться. На самом деле ничего странного в этом нет: с некоторыми людьми познакомишься и сразу чувствуешь — родственная душа, а с некоторыми… Постой, ты ведь не про это сказал «странно», а про то, что я не хочу идти с тобой в парк?

— В общем-то…

— Так, — она решительно подбоченилась, — рассказывай.

— Да что рассказывать… Я подумал про парк, представил, как мы с тобой там гуляем… И получилось, что это уже как бы было, понимаешь? И мне показалось, что мы знакомы давно. И стало странно, что ты не хочешь идти в парк с таким старым знакомым, как я, — я предпринял попытку рассмеяться.

— Вот оно как, — протянула Вероника. — Ну, солнышко, извини, что накричала на тебя. Каюсь, виновата. И часто тебе новые знакомые кажутся давними?

Я пожал плечами. Вероника ненадолго задумалась.

— Ладно, — решила она, наконец. — Пойдём немного погуляем, но только немного, хорошо?

— Хорошо.

— И если хочешь знать, из нас двоих странная вовсе не я, а ты.

— А я и не говорил, что ты странная.

— А я говорю: ты немного странный, солнышко. Не обижайся, тебе это даже идёт. Не обижаешься?

— Не обижаюсь.

— И ещё имей ввиду: если я завалю экзамен, виноват будешь ты.

— Идёт.

По бокам гранитную лестницу обступали старые могучие деревья. Сверху она была видна лишь до середины: её продолжение скрывалось за ветвями клёнов, сосен и акаций. Ступеньки перемежались широкими площадками с тяжёлыми скамейками — вопреки обыкновению они были почти не заняты, словно парк на какое-то время выпал из пространства города. Я вслушивался в лёгкое поцокивание каблучков Вероникиных туфель, чтобы сильней почувствовать реальность и убедиться, что не грежу наяву.

Пока мы неторопливо спускались к озеру, у Вероники появилась новая интонация: она разговаривала по-прежнему игриво, но уже не педагогически, а кокетливо — с восхищением от собственного легкомыслия.

— А ты, солнышко, оказывается чижик! — она слегка задела меня локтем. — Настоящий чижик, да?

— Это как?

— Все мужчины, солнышко, делятся на чижиков и зайчиков.

— Все?

— Почти все.

— А какая разница? В смысле: кто есть кто?

— Не скажу: сам догадайся!

— Хм. Надо подумать.

По форме парк напоминал чашу с отбитым краем: на месте небольшого пролома находился пляж, на склонах росли деревья, а в роли дна чаши выступала поверхность пруда. Особо выделялась заброшенная парашютная вышка — она стояла на самом верху, на противоположном краю парка, и уже лет двадцать бездействовала. Парк разбили почти сразу после войны, и в нём сохранился дух того времени. Мои родители ещё помнили годы, когда здесь по выходным дням в высокой, с колонными, беседке обязательно играл военный духовой оркестр.

Сейчас людей в парке было совсем мало, но и они казались случайными, как актёры массовки, и почти ненастоящими. Особенно искусственными казалась тройка бегунов — двое молодых в спортивных трусах, голых по пояс и один пожилой, в трико и обычной голубой майке. Они сосредоточенно наматывали круги вокруг пруда и словно ждали команды: «Стоп! Снято».

— Скажи ещё что-нибудь умное, — попросила Вероника.

— О чём?

— О чём-нибудь. Как про Пифагора — ты так здорово объяснил про числа.

Я не мог сказать ничего умного, хотя и очень хотел — даже без Вероникиных просьб. Но ничего не приходило в голову.

— Мозги, — сказал я, наконец.

— Что «мозги»? — не поняла она.

— Умное слово. Ты просила сказать что-нибудь умное, я и говорю: мозги.