Страница 38

Улицы были унылы и почти безлюдны.

Дворы домов и лавки все были заперты; двери кабаков, напротив, широко распахнуты, откуда на улицу неслось хмельное русское пение вперемешку с ленивой бранью и шумом пьяных драк.

Редкие прохожие настороженно косились на Ржевского, принимая по мундиру за француза.

За углом соседнего дома внимание поручика привлекла барышня в фиолетовом платье. Низко наклонившись, к нему задом, она поправляла пряжку на своем башмачке.

«Черт возьми, каков соблазн! — сказал себе Ржевский, стремительно развернувшись на каблуках. — На прокурорше, чай, свет клином не сошелся».

Барышня оглянулась на топот его сапог, негромко вскрикнула и бросилась в какой — то проулок.

«Завлекает», — решил поручик.

Слыша впереди удаляющуюся дамскую рысцу, он помчался галопом и, пробежав дворами, оказался на другой улице.

Увидев перед собой пеструю вывеску, поручик не раздумывая ворвался внутрь.

Над дверью звякнул колокольчик.

Сидевший за прилавком сухопарый носатый старик в жилетке живо вскинул голову.

— А-а, зждрастуйте, господин Ржевский, — сказал он махровым голосом, поправляя монокль. — Школько лет, школько зим!

Поручик на какое — то мгновение оторопел.

А потом схватился за саблю.

— Вы что, папаша, ослепли с горя? — рявкнул он по — французски. — Перед вами наполеоновский унтер — офицер!

Лавочник поморщился, заткнув пальцами уши.

— Пфс, не морочьте голову штарому еврэю, милостивый государь.

— Ах ты чесночная душа! Да я сейчас из тебя паштет сделаю и проглотить заставлю…

— Ай, да не перэживайте вы так, все равно я вас не слышу. Господин Ржевский, вы купили у мине шпоры и не заплатили.

У поручика вытянулось лицо.

— Право же, любезный, вы что — то путаете, — сказал он, опуская саблю.

— Зачем штарому Изе врать? — развел руками лавочник. — Иосиф Соломоныч так штар, что будь сейчас жив пророк Моисей, он годился бы мине в сыновья. Но я все помню. Вы заходили сюда пять лет назад.

— Три тысячи чертей!!

Ржевский осмотрелся, с трудом припоминая столь давние события.

Старик между тем вышел из — за прилавка и через монокль пристально разглядывал поручика, словно перед ним был бриллиант в золотой оправе.

— С вами еще была молоденькая барышня. Не еврэйка, но очень симпатичная. Вы оба очень спешили, как еврэи из Египта.

— Но — но, любезный, попрошу не оскорблять русского гусара!

— Пфай, — хитро улыбнулся лавочник. — А кто — то говорил, что вы француз.

Крепко, но беззлобно выругавшись, Ржевский спрятал саблю.

— Ладно, папаша, раскудахтался тоже! Если б я кого из твоей родни обрюхатил, был бы еще толк шум подымать. А так… сколько, говоришь, я должен?

— Восемь рублей и сорок копеек.

— Что-с?! За какие — то паршивые шпоры — бутыль отменного шампанского?!

— Все хотят обидеть штарого еврэя, — вздохнул хозяин лавки. — Но шпоры делал Отто Храпеншпуцер, а он был немец. Они стоили ровно восемь рублей.

— За что же еще сорок копеек?

— За пять лет набежало.

— Ничего себе!

— Ай, господин Ржевский, не торгуйтесь. Это не по — русски.

— Вот мошенник, — усмехнулся поручик.

И расплатился десятью рублями.

Растроганный Иосиф Соломоныч выставил на прилавок графин дешевого вина с двумя стаканчиками и, шмыгая носом, прошепелявил:

— Вообще — то я не пью, но по такому случаю…

Потом немного поразмыслил, и на прилавке появилось блюдо с огромной лепешкой.

— Коровья? — повел носом поручик.

— Это маца, — ответил лавочник, и голос его дрогнул. — Утром дочка, Сарочка, испекла.

— Фиолетовое платье, нос с горбинкой?

— Вы знакомы?!

— Нет, просто видел, как она сюда забежала.

Лавочник испуганно засуетился, его руки запорхали над столом.

— Ешьте, ешьте, господин поручик. Пальчики оближете.

— Была б охота! Они у меня грязней, чем у тебя в носу.

Наполнив стаканчики, Ржевский посмотрел вино на просвет.

— За что пьем, любезный?

— Чтобы сапоги, которые прошли через вот эти руки, — лавочник показал ему свои жилистые руки с желтыми ногтями, — дошли до самого Парижа.

— И наследили в Лувре! — подхватил поручик. — Эх, еще настанет час, и мы, гусары, будем плескаться в Сене. И журчать в нее с крутого бережка.

Они выпили.