Страница 39

— Читайте! — сказал Император, когда Соломка представил ему доклад.

— Не могу, Государь, — отвечал трепещущий докладчик, — я так потрясен…

— Читайте! — повторил Александр Павлович более строго.

Бедный обер-вагенмейстер окончательно потерялся. У него дрожали руки и рябило в глазах, он чувствовал, что спазмы сдавили ему горло, хотел что-то сказать, но не мог выговорить ни одного слова.

— Читайте! Я вам говорю! — возвысил между тем голос разгневанный Монарх, и в словах его звучала нота раздражения.

Запинаясь и с расстановками, чуть слышно, едва-едва мог прочитать Соломка Царю доклад о несчастном том больном, сознавая себя в десять раз несчастнее его.

— Ну, что вы мне на это скажете? — спросил его немного успокоившийся тем временем Царь.

— Виноват, Ваше Императорское Величество.

— Виноват! А он-то чем виноват, что вы не исполняли моих приказаний! — внушительно возразил Александр Павлович и, взяв перо, положил на докладе резолюцию: «Назначить доктора для попечения о больном, детей его поместить в учебные заведения, и содержать отца до выздоровления, а детей — до поступления на службу на счет собственных моих сумм. На постройку же усадьбы и обзаведение — выдать из этого же источника пособие, в размере стоимости его сгоревшего имущества».

— А вас я больше видеть не могу, — присовокупил Государь, отдавая Соломке резолюцию свою для исполнения.

На другой день, когда Император садился в экипаж, Соломка, по обязанности своего звания, подошел к экипажу, чтобы помочь Государю подняться на подножку. Александр Павлович уклонился от услуг своего опального обер-вагенмейстера, заметив холодно:

— Вы помните, что я сказал вам вчера.

Соломка стушевался. Положение его при главной квартире сделалось ненормальным. Он исполнял обязанности обер-вагенмейстера, но к Царю подходить не смел. Каждый день он ждал назначения себе преемника, но преемника ему не назначали. Время шло, а обстоятельства не изменялись. Так близко к Царю и вместе с тем так далеко от него! Сознание подобного, ничем не объяснимого порядка не могло не влиять на впечатлительную натуру честного царского слуги. Он осунулся, похудел и постарел до неузнаваемости. В особенности угнетала его мысль, что Государь на нею еще гневается. «Душа вся изныла за это время. — говорил потом Афанасий Данилович, — но делать нечего, нужно было терпеть».

Так прошло несколько месяцев. Но вот наступил Великий пост. Император начал говеть. С ним вместе говели и близкие к нему люди. Соломка тоже начал говеть, но, приходя в церковь, становился в алтаре и к Государю не показывался. Перед исповедью Александр Павлович послал своего камердинера позвать к себе полковника Соломку, и по приходе его в кабинет Государь, по обряду Православной Церкви, троекратно поклонился ему и просил прощения.

— Ваше Императорское Величество, я также говею, — воскликнул, заливаясь слезами, опальный царский слуга, — ради самого Господа, простите мне мои вольные и невольные прегрешения!

И он упал Царю в ноги.