Страница 21

Граф Андрей Семенович не накомандовался сегодня всласть, не потешил себя, не показал открыто тайные намерения генеральского сладострастия.

Императрица за ужином много пила, пристально следила за графом Андреем Семеновичем, а он только взор долу опускал, как провинившийся конюх.

До боли в зубах, до сведенных в судороге конечностях граф Андрей Семенович возжелал командовать Императрицей Елизаветой Шестой.

«Вообразимо, ли это, чтобы я командовал Императрицей, как дворовой девкой без трусов?

Когда же наступит золотое Библейское время, когда простой граф сможет командовать Императрицами?

Ай, если немедленно не покомандую, то сойду с ума! Дзэн!»

Граф Андрей Семенович ошибся в себе, как ошибается каша в горшке.

Он сошел с ума чуть раньше, поэтому вскочил со стула, запрыгнул на стол, подбежал по блюдам (серебро, золото, хрусталь) к оторопевшей Императрицы, мотал головой, как бык осеменитель и с красным лицом, пеной изо рта выкрикивал команды:

— Во фрунт! Налево! Направо! Сено-солома! Раком!

Императрица с детским простодушием хохотала, словно граф Андрей Семенович не граф вовсе, а – клоун Петрушка в балагане.

НЕОБЪЯСНИМОЕ

Император Всея Руси Павел Романов слыл ходячим сводом законов, им же и сочинённых.

Больше всего на свете Павел Романов обожал инспектировать войска, выискивал худое и доброе: радетельных награждал, а слабых казнил, хотя и переживал очень: утром казнит, и до вечера кручинится, упрекает и журит себя за несдержанность – так гимназистка после попойки с гусарами наказывает себя пощечиной.

В Н-скую губернию на заставу император Павел Романов прибил по предварительному сговору, так что господа офицеры подготовились к инспекции, даже фамильярничали с дамами, но затем их от греха отослали с заставы, как курей прогнали с яйцами.

Император прибыл и расхаживал, инспектировал с величайшим довольством.

Одни господа показывали выучку верховой езды, другие – шашками рубили и из пистолей палили, третьи брали во фрунт, четвертые – ходили строевым шагом – ать-два!

Император Павел Романов умилялся, иногда хмурился, когда видел упущения, и вдруг, остолбенел, остановился около поручика Голицына Петра Феофановича.

Поручик Голицын не отошел после вчерашних именин, не замечал присутствие Высочайшей особы, поэтому с хмурым выражением лица играл в бирюльки, как школяр.

— Что это вы совершаете, милейший? — Император Павел с любопытством разглядывал бирюльки, словно глядел в озеро с русалками.

— В бирюльки играю! – поручик Голицын ответствовал без должного почтения, потому что не поднимал тяжелой, как Сизифов труд, головы.

— Бирюльки! Ах, как потешно!

Восхитительно! – Император всплеснул руками в белых перчатках. – Чудесно! Премиленько!

И отвечает офицер без подобострастия, без меда в голосе!

Вот, какие главнокомандующие нужны Русской армии, чтобы от немца не драпали с голыми пятками.

По высочайшему указу поручика Голицына немедленно произвели в генералы.

Когда же Император отбыл в Санкт-Петербург, после инспекции, господа офицеры с должным почтением (с генералом разговаривают!) расспрашивали Голицына Петра Феофановича, как же он не оробел? почему дерзновенно, но оказалось, что с удачей, общался с Государем Императором.

Генерал Голицын только руки разводил в сторону, словно барышень ловил на заливном лугу, и мычал нечленораздельное.

За него отвечал штабс-капитан Веденский Кузьма Георгиевич:

— То необъяснимое, господа! Необъяснимое! Дзэн!

ЧРЕЗВЫЧАЙНОЕ

Корнет Оболенский Михаил Юрьевич очень стеснялся с барышнями, словно не молодой, а старик под дубом.

Он краснел, потел с дамами, а продажных девушек с Трехгорки величал по батюшке и на «Вы».

Товарищ корнета Оболенского повеса и жуир поручик Семенов Матвей Филиппович много потешался над робостью Михаила Юрьевича, но по-дружески посмеивался, накручивал усы и в усы же смеялся, как в батистовый платочек с вышитыми русалками.

— Полноте, полноте, Михаил Юрьевич!

Пора бы уже и Амура барышням подпускать бескрылого, но со стрелами.

Вы навязали себе робость, а это для военного человека – недопустимо, все равно, что на козе скакать по бездорожью.