Страница 52

Я высказал свои чувства и хотел тут же начать рисовать. Я хотел ее изобразить за почтовым окошком с пачкой писем в руках — такой; какой увидел впервые.

Кыннак густо покраснела в ответ на мое предложение и стала еще очаровательней.

— Ну какая же я красивая, если у меня нет времени даже посидеть перед зеркалом! — ответила она и улыбнулась. «Было бы у меня время, я бы показала вам, какая я!» — говорила ее улыбка.

Прошло полгода. Я был очень занят все это время. Ездил в длительную командировку. Но у меня не выходила из головы женщина за почтовым окошком в синей блузе, с пачкой писем в руках. Это была моя светлая мечта. Мечта художника…

Но вот по возвращении из командировки я неожиданно столкнулся лицом к лицу с Кыннак в универмаге. На ней было ярко-лиловое шелковое платье с какой-то странной оторочкой. Она меня так поразила, эта оторочка, что я вначале не заметил даже, что у Кыннак уже нет кос…

— Что же вы не заходите к нам?.. — бойко сказала она. — Ведь вы хотели меня нарисовать!..

Я справился о ее здоровье, о службе.

— А, служба! — она пренебрежительно махнула рукой. — От работы можно быстро состариться!.. Я позавчера уволилась. Ведь Чары получил новое назначение!.. Как-то нехорошо: у такого ответственного работника и вдруг жена в каком-то почтовом окошке… А рисовать вы меня недели через две приходите: тогда увидите. Я вот взялась за себя!..

И она показала мне большую сумку, доверху набитую коробочками с пудрой, тюбиками крема, помадными гильзами и еще бог знает чем…

Мне стало грустно. Хоть глаза Кыннак оставались прежними: большими, черными, удивительными глазами, мне почему-то уже не очень хотелось ее рисовать…

Месяца через три я снова встретил Кыннак. Иду я по улице и вдруг вижу: какая-то рыжая, размалеванная дама выходит из ювелирторга — и давай на всю улицу ругать шофера автомашины за то, что он где-то задержался.

«Неужели это Кыннак?» — подумал я… Куда делись ее чудные волосы? Вместо длинных густых бровей — две выщипанные красные полоски. В каждом ухе — по целому лотку ювелирных изделий. Мне стало неловко, когда она заговорила со мной. Да как заговорила!

— Что же ты, дорогой, не приходишь делать мой портрет? — в упор спросила она.

Раньше она никогда не говорила мне «ты». А каким тоном было сказано это «дорогой»!.. Два дня спустя я узнал, что Чары уже неделю работает у себя в учреждении первым заместителем…

И в четвертый раз я встретил Кыннак. На одной из центральных улиц загорелась парикмахерская. Через пять минут пожарные поливали ее со всех четырех сторон и с крыши. Испуганные женщины с полузавитыми волосами толпились у края тротуара. И вдруг, то ли шутки ради, то ли случайно, один молодой пожарник резанул по ним тугой струей. Одни смеялись, другие принялись ругаться. Больше всех ругалась какая-то разодетая, как павлин, дама с остатками желтых волос на голове.

— Вы мне испортили труд целого дня!.. — визгливо кричала она, показывая нам свое лицо. Когда она повернулась, все попятились назад… Вода из пожарного шланга сделала свое дело. Это было не лицо, а палитра неряхи-художника. Были даже голубая и зеленая краски. Уж что она красила на лице в голубой и зеленый тона, один бог ведает.

По-моему, это была Кыннак. Точно утверждать не берусь, потому что ничего не осталось в ней от моей мечты, от прежней Кыннак… Она села в машину и уехала, пригрозив напоследок, что ее муж, начальник, всем здесь покажет… А я с тяжелым сердцем пошел по улице…

Думаете, это все? Нет. Прихожу я вчера на почту и становлюсь в очередь к окошку с надписью «До востребования». Четыре месяца меня не было в городе.

Подхожу к окошку, поднимаю глаза и вижу… Кыннак. Да, да, прежнюю Кыннак!.. Только без кос. На лице — никаких красок. Разве что губы немного подкрашены. Но это ничего!.. Она была красивой в своей синей рабочей блузе.

— Вы ли это, Кыннак?.. — спрашиваю. — Что, Чары… сняли?

— Нет, наоборот, повысили…

— Так в чем же дело?.. — недоумеваю я.

Она ответила: