Страница 15

— Черт с тобой, — сказал Бёме, глянув вниз, на опускающийся самолет. — Живи. Не буду тебя добивать.

В этот момент англичанин рванулся вверх и, поравнявшись с немецким летчиком, открыл огонь.

Стрелял летнаб — из личного оружия. Он попал немцу в левую руку.

Бёме выругался и ответил очередью. Англичанин загорелся...

С трудом, превозмогая боль, Бёме посадил «Альбатрос». Подбежавшему механику он сказал «пустяки» и потерял сознание.

Через два дня с госпитальной койки он уже писал бодрое письмо своей милой корреспондентке Анне-Мари:

«Еще со времен начальной школы по чистописанию я не получал выше тройки, иногда и четверки, однако сегодня Вы поставили бы мне балл и пониже. Это из-за того, что мне приходится писать в постели; к тому же я не могу использовать левую руку, чтобы придерживать листок.

Постель, в которой я пишу, стоит в военном госпитале в Камбрэ. А в лазарете я нахожусь по той причине, что позавчера один крайне недоброжелательный англичанин коварно прострелил мне левую руку.

Это был двухместный «Сопвич», который я уже отправил вниз, так что он уже падал, и который я в припадке охотничьего благородства пощадил, — и вот его благодарность!..

Но не страшитесь ни за жизнь мою, ни за руку. Кости и нервы не пострадали, выстрел лишь задел по касательной. То, что все это так чертовски больно, — дело второстепенное; я злюсь только из-за того, что пришлось бросить в переделке мою эскадрилью — как раз теперь, когда началась весенняя заварушка.

Надолго ли я застрял в лазарете и получу ли еще один отпуск — о том ведают лишь боги. Порадуйте же приветом проклятого на одиночество и бездействие лазаретного узника…»

18 августа 1917 года, Западный фронт

Что ж, художнику Кольшайну из Дюссельдорфа удалось, в конце концов, закончить портрет Эрвина Бёме. И предсказание насчет орденов сбылось: теперь Бёме награжден Железным крестом и Рыцарским крестом ордена Дома Гогенцоллернов.

— Мы никак не можем отправить вас обратно на фронт! — сказали ему в штабе армии, когда Бёме явился доложить о своей готовности вернуться к боевой работе. — Помилуйте! Вы были тяжело ранены. Вы... уже немолоды. И потом, ваш опыт...

— Снова инструктором? — догадался Бёме.

— Это временно, пока не восстановится ваше здоровье, — обещали ему.

Но постарались задержать его как можно дольше.

И вот наконец сбылось: Эрвин Бёме снова на фронте.

Эскадрилья, над которой он принял командование, называлась «Освальд Бёльке».

— Великие люди обладают бессмертным духом, — с такими словами Эрвин Бёме обратился к своим подчиненным. — И мы можем видеть это воочию. Дух Освальда Бёльке живет в нас, в наших крыльях, в наших победах. Он поведет нас в бой — как некогда вел нас сам Освальд, живой и во плоти.

28 октября 1917 года, Дессау — Гамбург

Годовщину гибели Освальда Бёльке Эрвин Бёме провел на кладбище в Дессау — на могиле боевого товарища.

У него оставалось еще время, и он заехал в Гамбург — повидать Анну-Мари. Она близко к сердцу приняла эту историю и нашла удивительные слова, чтобы утешить своего друга по переписке.

Увидев Эрвина, Анна-Мари засияла такой неподдельной радостью, что он смутился.

— Сегодня в полночь отходит мой поезд на фронт, — заговорил он. — Времени почти нет, поэтому я обязан... Да, я обязан вас спросить: Анна-Мари, вы... вы любите меня?

— Да! — вскрикнула она. — С того самого мгновения, как увидела вас вылезающим из самолета во время вашей «вынужденной посадки» у нас на лужайке»! Но почему, ради всего святого, почему, Эрвин, вы молчали так долго?

— Потому что... — Он снова замялся. — Проклятье, фройляйн! Потому что я боялся услышать «нет»! Потому что ваше «нет» нарушило бы мое внутреннее равновесие до такой степени, что я не смог бы больше сражаться!.. Да, — он усмехнулся, — вот так. Человек сражается на самолете, не боится ни смерти, ни дьявола, но ужасно боится милой молодой девушки...

Она мягко взяла его под руку:

— Так и должно быть. Вы изумительно старомодны, мой герой.

— И вы, — сказал он, осторожно поцеловав ее в щеку. — Я обожаю вашу старомодность...

— Когда я получу благословение родителей, мы объявим о нашей помолвке, — сказала Анна-Мари. — Ах, Эрвин! Сколько времени мы с вами потеряли!