Страница 17

— Никто от вас денег не требует; а если чего и хотят, так отдать, а не взять деньги.

— То есть как?

— Говорю: отдать.

— Кто хочет отдать? — спросила Пшеленская с возрастающим удивлением.

— А вы думаете кто? Шах персидский, султан турецкий?.. Ваш племянник и мой друг.

Пшеленская схватилась за голову обеими руками:

— Ах, извините, у меня сегодня ужасная мигрень, прислуга довела меня до исступления. Не сердитесь на меня, простите! Пожалуйста, войдите.

Дызма прошел следом за Пшеленской в боковую комнатку. Половина мебели была там опрокинута, посредине торчала щетка для натирания паркета. Хозяйка поставила гостю стул у окна, а сама, извинившись за свой вид, вышла и исчезла на добрые полчаса.

«Что за дьявол, — принялся сам с собой рассуждать Дызма. — Кинулась на меня, как шавка на бродягу. Черт принес меня сюда! Видно, тетка вроде племянника!

Говорят, будто она важная дама, а выглядит как кухарка!»

Он долго не мог успокоиться, а когда пришел наконец в себя, стал сожалеть, что сразу сказал этой бабе о намерении Понимирского расплатиться с долгами.

«Считает его сумасшедшим, готова и меня записать туда же…»

Наконец хозяйка вернулась. Теперь на ней красовался бордовый шлафрок, волосы были причесаны, мясистый нос и пухлые щеки покрывал толстый слой пудры, губы были ярко накрашены.

— Простите великодушно, — заговорила хозяйка, — я страшно устала и изнервничалась. Пшеленская!

Никодим поцеловал ее длинную худую руку, представился.

Пшеленская тотчас осыпала его градом вопросов, он даже рта не успел открыть для ответа. Тогда он вынул письмо Понимирского и протянул Пшеленской.

Та немедленно принялась кричать:

— Боже мой, я забыла пенсне. Франя! Франя! Антоний!.. Франя! — надрывалась она.

Послышались торопливые шаги, и через минуту горничная принесла пенсне в золотой оправе.

Пани Пшеленская углубилась в письмо, щеки у нее раскраснелись, несколько раз она, прервав чтение, рассыпалась перед Дызмой в извинениях.

Письмо произвело на нее сильное впечатление. Прочитав его еще раз, она объявила, что это дело большой важности, но вовсе не потому, что Жоржик собирается отдать ей долг, а так, вообще.

Она принялась выспрашивать Никодима о том, что делается в Коборове, о настроении «несчастной Нинетки», о состоянии хозяйства «вора Куника» и в конце концов поинтересовалась, что думает обо всей этой истории ее собеседник.

Но собеседник не думал ровно ничего и потому промямлил:

— Как вам сказать… Надо бы посоветоваться с адвокатом.

— Верная мысль, верная мысль, — подхватила Пшеленская. — Но, знаете, лучше всего было бы предварительно поговорить с паном Кшепицким. Вы знакомы с паном Кшепицким?

— Нет, незнаком. А кто это?

— О, это очень способный человек и наш старый знакомый, хоть он и молод. Простите, вы остановились в гостинице?

— Да.

— Вы не откажете, если я вас приглашу завтра на обед? Будет как раз Кшепицкий, и мы обсудим все дело. Хорошо?

— В котором часу?

— Если вас не затруднит, в пять.

— Хорошо.

— Простите, что так нелюбезно встретила вас. Вы не сердитесь?

— За что же? — отозвался Дызма. — С каждым может случиться.