Страница 18

Дызма и Шуйский не могли удержаться от смеха.

— Как это, — спросил Шуйский, — просто «у-у-у-у»?

— «У-у-у-у» — и все, но ты ведь знаешь бас Уляницкого. Не можешь себе вообразить, какое произошло замешательство! Этот тип покраснел как свекла и умолк, словно его громом поразило. Наступила тишина, все опустили головы. Вдруг кто-то не утерпел и прыснул. Только этого недоставало! Даже стол затрясся от смеха. Честное слово, никогда не видел, чтобы люди так хохотали.

— А Ясь?

— Ясь, как ни в чем не бывало, принялся за жаркое.

— Ну, а тип?

— Жалкая личность! Не знал, что делать: встать или остаться за столом. Наконец встал и вышел. И в тот же день уехал из Крыницы.

— А дальше что? — спросил Никодим, которому эта история страшно понравилась.

— Больше ничего, — ответил полковник. — Только Уляницкий сделался после этого самым популярным человеком в Крынице.

Зал был уже полон. Среди белых столиков мелькали черные фраки кельнеров. Оркестр с надрывом играл танго.

Наконец пришел Уляницкий.

Это был мужчина громадного роста, его лицо походило на плоский щит, куда вместо носа вставили огурец и приклеили четыре кустика черных как смоль волос — брови и усы, которые находились в непрестанном движении. Зато маленькие, глубоко запавшие глазки пристально смотрели куда-то в пространство. Едва он подсел к столику, захмелевший Никодим начал излияния.

— Полковник рассказал нам об этой вашей шутке в Крынице. Шикарно! Ловко вы осадили этого болтуна!

Клочья волос на лице залихватски шевельнулись.

— Подумаешь! Вам повезло куда больше. Ведь это вы проучили Терковского?

— Он, он, — подтвердил Вареда. — Свой парень. Чувствую, вы будете друзьями. Ваше здоровье!

Пили зверски, и в голове у всех изрядно шумело, когда уже за полночь поднялись этажом выше в дансинг и велели подать шампанского. За столом появились девочки. Джаз играл так завлекательно, что Дызма, пригласив одну из дам, пустился в пляс. Все общество следило за ним, и, когда Никодим сел, единогласно было признано, что он настоящий товарищ и что, пожалуй, стоит выпить с ним на брудершафт… Против этого никто, понятно, не возражал, и процедура брудершафта была совершена под звуки гимна «Многая лета…», исполненного оркестром по требованию полковника Вареды.

Уже светало, когда четверо друзей уселись в автомобиль Куницкого. Решено было отвезти полковника домой. Когда прибыли в Константин, шофер разбудил пассажиров. Шуйский нежно попрощался с Дызмой — ему не хотелось ехать обратно в Варшаву.

— Переночую у Вацека. Пока, Никодимчик, пока! Уляницкого Дызма отвез в Колонию Сташица,[8] сам возвратился в гостиницу.

Дызма попытался было перед сном оценить события прошедшей ночи, но шум в голове и непрестанная икота так замучили его, что он махнул на все рукой и повалился в постель.

Проснулся он с головной болью. День был в разгаре. Никодим обнаружил, что слал во фраке и в брюках — костюм напоминал теперь тряпку. Он был зол на себя; впрочем, вчерашняя попойка в обществе Вареды и двух влиятельных чиновников могла облегчить ему доступ к министру.

Никодим вспомнил, что должен быть сегодня на обеде у Пшеленской. Необходимо распорядиться, чтобы отутюжили костюм.

Куницкому Никодим послал телеграмму, сообщив, что вынужден задержаться в Варшаве из-за отсутствия министра.

К Пшеленской он отправился в автомобиле: окна ее квартиры выходили на улицу — возможно, кто-нибудь заметит машину, а это для него весьма существенно.

Откровенно говоря, Дызма не очень-то представлял себе, о чем говорить с теткой Понимирского да еще с каким-то там Кшепицким, а главное — не видел смысла в таком разговоре. Он согласился прийти просто из любопытства, просто потому, что его привлекало посещение великосветского дома.