Страница 21

— Правда, — прервал его министр, — припоминаю: были даже какие-то жалобы. Этот Куницкий, вероятно, весьма оригинальная личность. Вас с ним что-нибудь связывает?

— Боже упаси, только дела…

— Никодим — его сосед и уполномоченный жены Куницкого, с которой тот в ссоре, — пояснил Уляницкий.

— Пан Никодим, я буду откровенен, — ответил министр, — мне не хотелось бы отменять распоряжений Ольшевского. Куницкий слывет канальей и мошенником. Но я верю вам безоговорочно. Действительно ли увеличение контингента дерева послужит казне на пользу? Да или нет?

— Да, — и Дызма кивнул головой.

— Верно ли, что Ольшевский без оснований чинит помехи лесопильням пани Куницкой?

— Без оснований.

— Решено. Я считаю, что искусство управления заключается в умении принимать быстрые решения.

Яшунский вынул визитную карточку, написал на ней что-то и, вручив ее Дызме, улыбнулся.

— Пожалуйста! Вот записка Ольшевскому. Независимо от этого я велю завтра утром послать ему соответствующую телефонограмму. Вы когда возвращаетесь в деревню?

— Послезавтра.

— Жаль. Но не буду задерживать. Ждите от меня вестей. Ясь, у тебя есть адрес пана Дызмы?

— Есть. Впрочем, завтра мы встретимся с ним на бридже у пани Пшеленекой. Никодим тоже там бывает.

— Прекрасно. Еще раз благодарю, желаю счастливого пути.

И он протянул Никодиму обе руки. Все надели пальто и вышли на улицу. Уляницкий хотел было поужинать с Дызмой, но министр воспротивился.

— Опять напьешься, а момент серьезный — нельзя позволять себе никаких штучек.

Они расстались, выйдя на Краковское предместье, и Никодим отправился в гостиницу. По дороге он остановился у одной из освещенных витрин, вынул из кармана записку министра и прочитал:

«Директору Ольшевскому. Гродно.

Прошу немедленно разрешить в благоприятном смысле претензию Никодима Дызмы по делу коборовского лесопильного завода.

Яшунский».

Никодим старательно спрятал записку в бумажник.

— Ишь ты холера! — сказал он громко.

В этом возгласе прозвучало и удовлетворение, и удивление, и больше всего восхищение самим собой.

Дызма почувствовал почву под ногами. Эти люди из чужой, недосягаемой, казалось бы, для него среды нашли что-то в нем, в Дызме… Кто знает, может быть, они и правы…

Да, Дызма был доволен собой.

В гостинице его ждал сюрприз: узкий светло-серый конверт, адресованный на его имя. Из конверта пахнуло знакомыми духами. Лист почтовой бумаги был убористо исписан изящным ровным почерком, внизу подпись: Нина Куницкая.

Никодим улыбнулся:

— Смотри-ка! Что ж она такое пишет?

Он зажег лампочку у кровати, скинул ботинки и, улегшись поудобнее, стал читать:

«Уважаемый пан Никодим!

Вас удивит мое письмо, а может быть, еще больше — моя просьба. Если я и смею к Вам обращаться, то лишь потому, что проявленное Вами расположение позволяет мне надеяться, что Вы на меня не рассердитесь.

Речь идет о небольшой покупке: мне не удалось достать в Гродно хороших теннисных мячей. Я была бы Вам признательна, если б Вы купили дюжину мячей в Варшаве.

Я могла бы, правда, написать в магазин, но мне хочется, чтоб Вы выбрали сами. Может быть, не стоило отнимать у Вас время, ведь оно имеет особую цену для Вас, пока Вы в Варшаве, где так много дел и развлечений — театры и приемы, ну, и… красивые женщины, которые, как мне нескромно проболталась Кася, так любят посылать кавалерам цветы. В Коборове нет красивых женщин, но цветы красивее, чем в Варшаве…

Когда Вы вернетесь?