Страница 20

-- Ну и что? -- не понял я.

-- А то, что вы таким образом на секс намекаете. А для советского человека у женщины грудь в любви -- не главное, главное -- это моральный облик!

Сразу стало ясно, что общего языка мы с ним не найдем...

В начале июня, когда "Крузенштерн" возвратился в Балтийск, замполит ухитрился внести историю со злополучной песней в свое политдонесение, которое попало на стол к тогдашнему начальнику политотдела Дважды Краснознаменного Балтийского флота контр-адмиралу товарищу Почипайло. Туда же шустрый замполит принес и отобранную у матросов магнитофонную пленку с записью той песни с просьбой прослушать для определения меры наказания для автора, "разложившего личный состав". Начальник политотдела, как рассказывали мне потом случившиеся там офицеры, торопился на футбол -команда балтийцев играла с каким-то сильным противником, но все-таки выслушать песню согласился.

-- Ну, что же, -- сказал он, надевая фуражку, -- ничего особенного, правильная песня. Она показывает, что моряк должен любить море больше, чем бабу.

И, уже выходя в дверь, обернулся и твердо закончил:

-- Разрешить!

Это мудрое решение определило не только судьбу песни, которая не стоила обсуждения в столь высоких инстанциях, но и судьбу автора, дав ему возможность плавать в океане и дальше.

Перпендикулярно генеральной линии...

Рассказывает Берг:

-- Году в 69-м меня полюбили ребята из молодежной редакции Саратовского телевидения и время от времени в те или иные передачи вставляли мои новые песенки. Ухватились они и за песню "Я оставлю тебе...", да цензор уперся: не понравился ему конец со словами "Рыжий парень в зеленой, нелепо торчащей пилотке".

-- На советском солдате, -- аргументировал он, -- пилотка должна сидеть браво, молодцевато. А эта песня пацифистская. Не пущу!

Еле пробили...

А вскоре у меня появились "Три квартала на Вольской". Писал я ее в военных лагерях, а в это время улицу Вольскую переименовали в Братиславскую, в честь города-побратима.

На сей раз цензор узрел попытку подрыва внешней политики и песню не пропустил.

Детская-антисоветская.

Рассказывает Юлий Ким:

-- В одном из ленинградских театров ставили мою пьесу-сказку "Иван-царевич". Там в кульминационный момент Иван-царевич должен сказать некое слово -- и Кощею конец. Причем пьеса была выстроена так, что Иван этого слова не знал, а залу оно уже было известно. Вот в кощеевом дворце тревога, бегут его слуги, сейчас Ивана схватят, а он отчаянно перебирает главные слова: "Жизнь? Любовь? Солнце? Земля?.." И дети в зале по сигналу Жар-птицы (это еще один персонаж моей пьесы) начинают хором подсказывать заветное слово. Сначала тихо, потом все громче и громче, и вот уже весь зал скандирует:

-- Сво-бо-да! Сво-бо-да! СВО-БО-ДА!

Сидевшие в зале немногочисленные взрослые как-то очень неуверенно себя чувствовали и с явным нетерпением ждали, когда же это кончится.

Впоследствии для того, чтобы пьеса пошла в московском театре имени Маяковского, мне пришлось полностью переписать эту сцену.

Примечание Бориса Жукова:

-- Примерно в те же годы я (ничего, конечно, не зная об этой истории) сказал как-то о Киме, что на месте КГБ посадил бы его под пожизненный домашний арест, запретив не только выходить из дому, но и говорить по телефону и даже подходить к окну на расстояние, достаточное, чтобы с улицы могли увидеть его лицо. Потому что этот человек есть сплошной сгусток крамолы, и любой контакт с ним приведет к ее распространению. "О, как я все угадал!"