Страница 13

Когда Эрвин и Энн Конрой подкатили на своем потрепанном автомобиле производства 1924 года к главному подъезду и с тяжелым вздохом все трое остановились перед господскими воротами, Эрвин обратил внимание своей жены на первое своеобразие окрестностей замка Карентин.

- Крапива! А выглядит красиво.

Действительно, крапива высотой в метр слева и справа от парадной лестницы своими крупными серебристо-плюшевыми листьями походила на декоративное растение. Это был дар природы.

Зелень и клубящийся утренний туман даже украшали несуразный, некрасивый замок. В дымке он производил почти романтическое впечатление.

- Здесь, кажется, все еще спят, - сказала Энн, взглянув на часы. - Не удивительно, еще нет и семи. Ты мог бы дать и мне выспаться.

- Резиденция моих предков! Ночью при лунном свете она выглядит еще романтичнее. Эрвин осклабился.

- Откуда ты это знаешь?

- Мне приходилось созерцать замок при лунном свете.

Эрвин окинул взглядом замок и пруд - заполненную ряской и лягушками лужу.

На покрытом мхом каменном цоколе, торчащем рядом с прогнившей деревянной скамейкой, когда-то стояла статуя. Но представить это было так же трудно, как лебедей в пахнущей гнилью луже.

Энн заметила:

- Непохоже, чтобы ты получил в наследство и тысячу фунтов.

- Адвокат обещал пятьдесят тысяч, - резко ответил Эрвин.

В свои двадцать с липшим лет Эрвин отличался мрачным юмором, который помогал ему равнодушно относиться к вечным неполадкам своей древней модели "форда". Его профессия тоже требовала внутреннего равновесия. Эрвин был археологом и много лет работал в пустыне Месопотамии, разыскивая там глиняные черенки.

Энн, на которой он был женат уже четыре года, воспринимала жизнь по-другому. Когда мотор старого "форда" в какой уж раз замолкал где-нибудь в пути и ей приходилось торчать вместе со своим мужем под дождем, она закрывала обеими руками уши и начинала пронзительно визжать, утверждая, что у нее нервы, а не медная проволока и она не может терпеть чудовище на четырех колесах. Энн была импульсивным существом, в ее косметическом убранстве сочетались искусственные ресницы и зеленые волосы. По профессии она была актрисой. Эрвин утверждал, что она плохая актриса, а потому скверная баба. Энн быстро приходила в себя и становилась нормальной женщиной, когда ей предстояло выступать на сцене. Энн и сама хорошо понимала, что искусство было ее злой судьбой. Ведь, кроме милой мордашки, высокой груди и красивых ног, она не обладала никакими другими достоинствами, а тем более талантом, который так необходим актрисе. Но что же было делать, если ее интеллигентнейшая обезьяна, как она звала своего мужа, пропадала месяцами, а иногда и годами в пустыне и посылала ей на жизнь лишь несколько фунтов. Она должна была сама зарабатывать на жизнь.

И вдруг неожиданное наследство! Когда Эрвин позвонил ей вчера вечером в Сер-Берри из "Кровавой кузницы", она долго не могла сообразить, о чем идет речь. Энн не осознала этого и когда приехала после спектакля в Уолс. Тем более она ничего не понимала сейчас, стоя перед этой старой отвратительной развалиной, которую ее просвещенный супруг назвал резиденцией своих предков.

Никто не отвечал на их звонки и стук. Энн сказала: