Страница 41

Резким диссонансом к этому явилось появление у нас симеонских рвачей. Возникла целая группа псевдодачников, которые подавали в садовое товарищество заявление и находили даже пятитысячный аванс, вот только сама дача уже была им не нужна, нужны были семьсот — восемьсот рублей, которые мы по дачному третьему разряду платили за полный рабочий месяц, а взнос и всю заработанную сумму можно было потом, в конце сезона, получить с процентами назад, написав второе заявление на выход из общины.

Когда я сообщил об этом на Совете четырёх, Севрюгин от возмущения чуть свою бейсбольную кепку не проглотил. Воронец воспринял новость гораздо спокойней:

— Ну и пусть. Побегают-побегают, увидят, что более выгодного нигде нет, и всё равно к нам вернутся. Они же работают не только сами по себе, но и их взносы тоже работают, и ещё вопрос, отчего нам бо́льшая польза.

Другой неожиданностью стал невиданный наплыв в Сафари всевозможной родни и друзей. Приехала суровая тётя Зина Севрюгина — произвести ревизию своему сумасбродному сыну, отец Воронцова тоже захотел посетить место своей старой армейской службы, Аполлоныча из Минска навестила семейная пара его однокурсников, к Зарембе на разведку пожаловали его брянские родственники и так далее.

Серьёзно задействован был парк сафарийских легковушек, на которых гостей катали по всему Южному Приморью с его пляжами и заповедниками, отменные условия были созданы и для их проживания на острове. Тут уже даже наш казначей не скупился, понимая, как важно убедить приезжих в правильности нашего переселенческого выбора.

— Но как быть, если родственники тоже захотят переселиться к нам? — растерянно спрашивал Вадим у главного командора. — Их что, в отдельные квартиры вселять, вперёд остальных очередников?

— Почему бы и нет? Забудь ты о нищей советской справедливости, — отвечал ему Павел. — Разве ты не помнишь, что мы строим Сафари только для себя и ни для кого другого.

— Ты хочешь бунта?

— Нет, я просто хочу жить без оглядки на то, что скажет сантехник Иван Иваныч.

К счастью, на постоянно остаться у нас выразили желание лишь родственники Зарембы, и он сам настоял на том, чтобы их приняли в Сафари на общих основаниях. И другим «блатным» приживалам пришлось ориентироваться на этот прецедент.

Даже к студенческим отрядам мы относились уже без прежнего пиетета и, едва кто-то начинал филонить, безжалостно вручали ему авиабилет и отправляли восвояси. Ещё более строгим, «идеологичным» стал подход к стажёрам.

Уже будучи здесь, на Симеоне, Воронцов открыл для себя Льва Гумилёва. Запоем прочёл «Древнюю Русь и Великую степь» и именно в армии Чингисхана отыскал глубинные корни своей сафарийской идеи, трактуя ту эпоху следующим образом: отверженные патриархальными родами изгои начали собираться в войско, где от них требовали лишь храбрость и дисциплину, взамен им было обещано, что нигде и никогда соратники не бросят в беде и непременно отомстят за их смерть. Вот и пронёсся по всей Евразии этот воинственный смерч, не только не растрачивая силы, но по пути вбирая в себя других сотоварищей-изгоев, с энтузиазмом принимавших условия своей новой службы. А свою непобедимость эта армия стала утрачивать лишь тогда, когда постепенно переняла навыки русского и персидского жлобства.

Особенно поразил Павла факт, что неоказание помощи в монгольском войске было делом наказуемым, то есть не просто помогай, а зазевался и не помог — и уже виноват.

— Вот и для Сафари должно быть то же самое, — сделал он вывод, — отвага в принятии нестандартных решений, беспрекословное повиновение и сопереживание за соседа-сафарийца: как ему дать себя максимально и полезно проявить.

В азарте он не заметил, что заново открыл свой собственный велосипед, уже и так у нас существующий, что к тому же посылу мы пришли через своё собственное поведение и поступки.