Страница 42

Воронец делал слабые попытки остановить его:

— Ну какой на двухтысячном острове профессиональный театр? При самом лучшем раскладе два-три спектакля — и готовь новую постановку.

— А как ты думаешь, зачем в двадцатитысячном греческом полисе строили десятитысячный театр? — отвечал Ивников. — Все греческие трагедии писались для одного-единственного показа, и не вина Софоклов и Еврипидов, что их одноразовые опусы получились такими многоразовыми.

Против греческого полиса возразить было нечего даже Павлу, и театральная авантюра продолжала двигаться дальше.

— Если он поставит всем известную пьесу, то это будет жалкая самодеятельность, — кулуарно рассуждал Аполлоныч. — Поэтому лучше, если он найдёт незаезженный текст.

— А ты сам спроси про его творюжные планы, — посоветовал ему Севрюгин.

Чухнов спросил и получил вполне удовлетворительный ответ.

— А наша московская штучка, оказывается, вполне адекватна, — отчитался он на следующей зграйской заседаловке. — Сказал, что намерен нас кормить не своими выдающимися режиссёрскими прочтениями, а просто заниматься нашим театральным ликбезом.

— А если поточнее? — попросил Севрюгин.

— Если поточнее, то в сентябре нас ждёт «Кориолан».

К своему общему стыду, мы даже не знали, что это такое. Ринулись искать в библиотеку, нашли и по очереди прочитали. Последним читал Воронцов и пришёл от товарища Шекспира в полный восторг:

— Самая антипростонародная вещь, какую мне приходилось читать! Ну, Ивников, уважил так уважил!

И мы все с нетерпением стали ждать премьеру.

Самым удивительным результатом нашего четвёртого лета явилась способность Сафари работать совершенно в автоматическом режиме. Переход на двухнедельные командорские вахты означал, что после двух недель напряжения и ответственности ты получал полтора месяца спокойного сибаритства и мог сколько угодно заниматься любимым делом, не боясь, что тебя лишний раз потревожат. Даже дальнейшее разрастание общины не вызывало прежней обеспокоенности — навык вбирать и приставлять к делу новичков уже работал почти в автоматическом режиме.

Разумеется, для людей разобщённых, а именно такими в то время были двести восемьдесят миллионов советского населения, доктрина сафарийского патернализма (старшие ведут и направляют младших) должна была казаться крайне чуждой и враждебной. Если на своей территории мы уже всё контролировали железно, то наша начавшаяся экспансия в Симеон выглядела не столь благолепно. То там, то здесь мы сталкивались со случаями мелкого пакостничества: разбитые стёкла павильонов, разломанные скамейки на набережной, изуродованные и подожжённые мусорные баки. Дальше — больше, несколько вернувшихся домой симеонских уголовников попытались обложить рэкетной данью поселковый базарчик и первое кооперативное кафе у причала. На наши торговые точки они пока не покушались, но нам от этого было не легче.

— Может, сказать казиношникам, чтобы они сами пресекли своих младших братанов? — высказал предложение Аполлоныч.

— И лишить себя такого удовольствия? — удивился Павел и выразительно посмотрел на меня.

— Какая степень устрашения? — как о чём-то совершенно очевидном спросил я.

— Вы что, совсем сбрендили?! — напустился на нас с Павлом Севрюгин. — Когда всё стало так стабильно, вам приключений захотелось!