Страница 44

— А не мельчим ли мы? — задавал глубокомысленный вопрос Заремба. — Заранее приучаем их звёзд с неба не хватать, а заниматься мелкой прагматикой?

— Конечно, мельчим, — нетерпеливо отвечал ему Воронец. — Хватать звёзды с неба — это действительно не к нам. Вон в Москве сейчас сколько звёздохватателей — прямо с души воротит. Наша сверхзадача — правильные, дружные обыватели, и только.

Заремба смотрел на него во все глаза, предполагая, что его разыгрывают.

— Ты шутишь?

— С какой стати? Я просто довожу до логического конца то, что каждый день звучит из Белокаменной: «Долой привилегии! Даёшь сытую комфортную жизнь! Прочь глупую коммунистическую идеологию!» В остатке и остаётся сытый немецкий бюргер, органично включённый в эту сытую комфортную жизнь.

— А как же тогда наше собственное местничество? По-моему, худших привилегий просто не придумать, — находил последнее возражение главный воронцовский оппонент.

— Смотри на это как на обучение великовозрастных недорослей их новым обывательским возможностям, и тебе сразу станет легче.

Заремба не знал, что и возразить. Если мы, командоры-учредители, уже давно не без влияния Воронцова утратили веру в чьи-либо правильные и мудрые речи, то он ещё продолжал думать, как большинство интеллигентов в первом поколении, что надо только расставить слова в нужном порядке, высказать их с огнём в глазах — и истина будет постигнута. У Павла такого огня в глазах не было, и это сбивало зверовода с панталыку, давая ему надежду победить главного командора с помощью своего собственного запальчивого энтузиазма.

Что же касается сарказма нашего генералиссимуса, то на него, как я сейчас понимаю, огромное воздействие оказывала безудержная телевизионная гласность, которая сильно раздражала его и заставляла искать своё собственное противоядие. Ещё сам не зная причины своего беспокойства, он, как некий светский старовер, пытался найти себе точку опоры, вникая в суть того, что всеми московскими «прогрессистами» настойчиво критиковалось.

Первым заметил эту особенность Воронцова Ивников и не преминул тут же дать своё определение:

— Да ведь твоя Галера и есть полное отрицание того, что вещают по всем «ВИДам». Колхоз Сафари — в пику предприимчивым кооператорам. Кто кого! Это покруче любого словесного краснобайства. А какая классная вещь ваши трудочасы! Вместо приснопамятных трудодней сафарийские трудочасы, и никто ведь не смеётся, все педантично считают и ждут перехода в более высокий разряд. Поэтому лучше всего сидеть как можно тише и зарабатывать собственную репутацию. Критическая масса Сафари, по-моему, десять — двенадцать лет, продержитесь с той же сегодняшней помпой — никакая холера вас уже не возьмёт!

Все присутствующие хорошо запомнили цифру: 10–12 лет, но мало кто обратил тогда внимание на это незначительное примечание: «с сегодняшней помпой». Кстати, похоже, именно тогда, после первых премьер ивниковского театра, наша помпа постепенно пошла на убыль: «участие всех» начало сменяться «участием немногих», когда скромные и застенчивые так и оставались скромными и застенчивыми, ловко избегая возможности выставляться на всеобщее обозрение.

Впрочем, никто этой убыли до поры до времени не замечал, ведь внешняя галерная жизнь по-прежнему была полна новизны и разнообразия. Вдруг обнаружилось, что исполнилось почти всё, что наша стартовая восьмёрка пожелала в первые недели островитянства. Так, на радость Аполлонычу из Якутска прибыли две фуры с полудюжиной косматых якутских лошадок и такими же почти игрушечными коровами, которые были размещены в обширных вольерах для прохождения полного цикла круглогодичного одичания.

Его Натали сняла в своём оранжерейном пятаке первый урожай абрикосов и баклажанов и трепетно ухаживала за благополучно перезимовавшими саженцами мандаринов и гранатов.