Страница 24

— Вот ведь генеральский адъютант разошёлся, — сказал Матвей. — Прямо комендант осажденной крепости.

— Да ладно тебе, Матвей, не гони на парня. Он грамотно командует, — ответил я, не отрывая взгляда от лагеря.

— Грамотно, — согласился Панкратов. — Только важности в нём столько, будто он не кашу раздаёт, а фронт держит.

— Иногда фронт и держится на каше, воде и порядке, — сказал я. — Особенно когда вокруг одни раненые.

Солнце, весь день висевшее над головой и безжалостно выжигающее всё живое, постепенно скрылось за высокими соснами. Верхушки ещё некоторое время светились тёплым золотистым цветом, но у земли уже сгущались сумерки. Костры на темном фоне сделались ярче. Их свет выхватывал из темноты лица водителей, край палатки, ствол винтовки часового и борта машин, стоявших вдоль опушки.

Судя по всему было уже около девяти вечера.

К этому времени самых тяжёлых раненых перевязали, и врачи вышли из палатки на свежий воздух, устало потягиваясь. Некоторые бойцы засыпали прямо в машинах, не успев доесть кашу. Медсестры осторожно забирали котелки из их рук. Стало меньше команд, потом реже зазвенели котелки, потом водители перестали переговариваться и просто молча сидели возле огня, вытянув ноги. Лагерь постепенно затихал.

Когда я доел кашу и поставил котелок у костра, Панкратов тронул меня за плечо и сказал:

— Ты знаешь, где ручей? Тебе бы, Володь, не мешало… помыться и постираться.

— Смердит? — догадался я.

— Ага, — кивнул Панкратов. — Страшно представить, если ты с таким… ароматом в броневик залезешь.

— Ладно, Матвей, пойдём к ручью, — согласился я. — От тебя, кстати, тоже не розами пахнет!

Панкратов повернул ко мне голову, потом понюхал рукав и поморщился.

— Дело говоришь.

Мы пошли к ручью уже почти протоптанной тропой. Вечерний лес встретил нас прохладой и сыростью. В низине было темнее, чем на вырубке. Сосны стояли плотнее, под ногами хлюпал мох, в зарослях орешника что — то шуршало, но, скорее всего, это была птица или мелкий зверь, испуганный нашими шагами.

У ручья мы выбрали местечко поукромнее — не из чувства стыдливости, а практически непроизвольно — не хотелось торчать голым и безоружным на открытом месте.

Едва мы разделись, как на нас густым, злобным облаком налетели комары. Они лезли в лицо, садились на руки, ноги, шею, спину, с такой настырностью, что хотелось схватить автомат и открыть по ним огонь длинными очередями.

— Ну вот, — сказал Панкратов, обхлопывая себя — что совершенно не сказывалось на количестве кровососущих паразитов. — Немцы днём, комары ночью. Ни минуты покоя бойцу Красной армии.

— Давай быстрее мыться, — сказал я. — Чем дольше тут валандаемся, тем больше крови сдаём.

— Я после этих гадов стану легче на полпуда, — проворчал Панкратов.

Ручей был неглубокий, чуть выше щиколоток, с холодной, прозрачной водой, приятно обжигающей кожу. После жары, трупной вони, пота, дыма и пыли эта вода казалась неправдоподобно чистой, как будто ее принесло не из глубины леса, а с горного ледника.

Я мылся долго и тщательно.