Страница 45

Пшеница над головой шевелилась от ветра и пуль. Они пролетали совсем близко, сухо чиркали по колосьям, срезали тяжёлые зелёные метёлки и заставляли их осыпаться мне за шиворот. Поле, издалека красивое, как на картине Шишкина, с уровня земли казалось тесным, колючим, и пыльным лабиринтом. Нельзя было встать, нельзя было нормально оглядеться, и нельзя было просто лежать на месте, потому что немцы видели примятые полосы, и стреляли именно туда.

Нас спасало то, что у них не было ни одного пулемета, только карабины. И стреляли они вразнобой — каждый сам искал цель, пытаясь угадать в какую сторону от широкой примятой полосы мы поползли. И пока они угадывали, мы были живы.

— Вовка! — прохрипел Зимин где — то неподалеку. — Отползай от следа! Они по нему лупят!

— Ползу! — выдавил я, почти уткнувшись лицом в землю.

— Да не прямо, мать твою! — прорычал Зимин. — Влево забирай, влево!

Я машинально послушался и пополз влево, стараясь лишний раз не тревожить колоски. Получалось плохо. Автомат цеплялся за всё подряд, а от каждой вжикающей над самой макушкой пули тело непроизвольно пыталось вжаться в землю. Очень хотелось не ползти, а лечь неподвижно, надеясь, что пронесет. Но умом я понимал — спасение в постоянном движении. Немцы стреляли туда, где колосья были примяты сильнее.

Сотня метров для карабина — не дистанция. Если бы они видели нас ясно, всё закончилось бы за секунды. Но они не видели.

— Зима! — тихонько позвал я, остановившись на несколько секунд, чтобы отдышаться. — Где ты?

— Здесь я! — отозвался Зимин, и его голос прозвучал ближе, чем я ожидал. — Не ори так! Я тебя слышу!

— Далеко до перелеска? — спросил я, чувствуя, как глупо звучит вопрос, потому что до перелеска было далеко независимо от ответа.

— Дальше, чем хотелось бы! — огрызнулся Зимин. — Так мы туда не доберемся! Кажись, хана, Вовка…

Я уже немного пришел в себя, вернул способность соображать и понял: если не дать отпор, нам действительно хана — рано или поздно нас убьют. Они ведь стреляют практически в полигонных условиях.

Я перевернулся на бок, медленно проверил автомат, раздвинул стволом пшеницу и слегка приподнял голову, пытаясь разглядеть хоть что — то между стеблями. Однако колоски закрывали всё, шатались перед глазами, путали расстояние, превращали солдат противника в серо — зелёные пятна. Но немцы все — таки стояли не за бетонной стеной, а на дороге, и часть их цепи всё же просматривалась. В основном головы в касках на фоне тёмной туши грузовика.

«Мерседес» стоял чуть наискось, с откинутым задним бортом и задранным брезентом тента. И я мельком подумал: очень странно, что никто из немцев не догадался залезть обратно в кузов — ведь оттуда видимость гораздо лучше.

Я задержал дыхание и дал несколько коротких очередей по ближайшей группе. Колосья перед стволом рванулись в стороны, будто по ним ударили невидимой палкой, а я сразу откатился на несколько метров, и замер, прижимаясь щекой к земле.

Немцы ответили почти сразу. Несколько «Маузеров» ударили по тому месту, где мелькнул мой ствол. Пули прошли выше, но одна пролетела совсем рядом, и я почувствовал на лице движение воздуха. Где — то у дороги заорали. Явно от боли. Потом другой голос сорвался на ругань. Я осторожно повернул голову, вгляделся в просвет между стеблями и увидел, как двое немцев волокут к грузовику третьего. На его штанине расплывалось кровавое пятно.

— Одного ранил! — крикнул я.

— Хорошо! — оживился Зимин. — Значит, не такие уж они там железные! Сейчас я добавлю!