Страница 46

Мы сместились метров на сорок в сторону. Теперь появилась возможность не приподниматься на одну — две секунды, а вставать на одно колено, выбирать цель, совмещать мушку с прорезью, плавно выжимать спусковой крючок. И смена тактики сразу дала результат — нам удалось подстрелить еще троих и ранить парочку. Офицер тоже спрятался за грузовиком.

— Кажись, сдулась немчура поганая, — прошипел Зимин. — Ссссукииии…

Он нагло встал в полный рост, как — то неторопливо прицелился и завалил последнего самого храброго немецкого стрелка. Остальные давно сидели за «Мерседесом», слегка осевшим на бок на простреленных шинах.

— Всё, Вовка, побежали к перелеску! — с довольным видом громко сказал сержант. — Ты, главное, бинокль не потеряй, — добавил Зимин чуть тише, будто тот был не вещью, а третьим бойцом нашей маленькой группы.

— Я с ним уже почти породнился, — проворчал я. — Если выживу, попрошу Недвигина дать ему имя.

— Назовёшь «сукин сын», — мрачно усмехнулся Зимин. — Подходит к обстановке.

Я пошарил по груди и с ужасом, которого не испытывал десять минут назад, когда по нам лупили из двадцати стволов, понял: чехла нет! Видимо, старый потертый ремешок оборвался где — то во время наших «гимнастических» кульбитов.

Я приподнялся и огляделся вокруг. Зимин увидел мое лицо, «пустую» грудь, догадался обо всем и выругался сквозь зубы.

Внезапно немцы дружно выстрелили из — под кузова. Сержант едва успел в последний момент рухнуть наземь. Пули ударили по месту, где он был секунду назад, срезая колосья, будто невидимый косарь.

Я пополз назад по своим следам, прекрасно понимая, что творю дичайшую глупость. Локоть, колено, грудь, снова локоть. Земля. Пыль. Сломанные стебли. Автомат перед собой. Дыхание рвалось из горла. Надо найти пропажу. Не потому, что накажут за потерю. А потому… Потому что для Недвигина этот чертов бинокль, этот «сукин сын» реально был дорог.

Слева был слышен мат Зимина, справа на дороге оживились немцы, впереди чернел брошенный «Цюндапп», который почему — то совсем не приближался.

Немецкий командир у дороги наконец взял своих людей в руки. Я не видел его, но слышал голос. Он кричал резко, злобно. После его воплей стрельба снова стала организованней. Немцы лежали за грузовиком и достать их там было гораздо сложнее. А вот они, твари такие, пристрелялись. Пули стали ложиться ближе. Они били по любому шевелению.

— Куда ты, дурак? — орал Зимин. — Вернись! Брось на хер этот долбаный бинокль! Вовка!!!

— Сейчас, Зима, сейчас, родной! — тихо отозвался я, продолжая ползти.

И вот, наконец, опрокинутый мотоцикл показался совсем близко — метрах в десяти. Проблема была в том, что от него до немцев тоже было недалеко.

Я увидел немца, который залез между кабиной и кузовом. Единственный, кто догадался занять позицию повыше. Однако и я теперь отлично его видел. Каска, плечи, приклад «Маузера» у щеки. Я упер автомат магазином в землю, поймал его на мушку через дрожащие колосья, выдохнул и нажал спуск. Очередь ушла чуть выше, продырявив тент. Я поправил прицел и выстрелил еще раз. Пуля угодила точно в лоб, под срез каски. Немец резко согнулся, уронил карабин, повернул голову, словно хотел посмотреть на собственную спину, и рухнул вниз, застряв в узкой щели.

— Получи, гнида! — выдохнул я, делая рывок вперед.

Солдаты за «Мерседесом» загомонили. Что — то про «бедолагу Клауса». И, видимо, разозлились не на штуку. Хотя и до этого не испытывали к нам добрых чувств. Ответ прилетел бешеный — рявкнуло сразу несколько карабинов. Пули срезали колоски рядом с моей головой. Одна прошла притык к плечу, порвав ткань гимнастерки и оцарапав кожу. Другая ударила в землю возле кисти, и мелкий комок земли неожиданно болезненно щёлкнул по носу. Я на секунду перестал дышать.