Страница 48

Внезапно за спиной Платова, из колосьев, сбитых пулемётными очередями, поднялся немецкий офицер с перекошенным от ярости лицом. Он вскинул руку с пистолетом и заорал что — то матерное, полное такой звериной злобы, что смысл слов был уже не важен.

— Verfluchte Schweine! Dreckige Hunde!

Я успел увидеть только чёрный провал ствола и безумные глаза. Выстрел хлопнул негромко, словно вылетевшая из бутылки пробка. Платов вздрогнул всем телом, словно его ударили кулаком между лопаток, сделал крохотный шаг вперёд и начал оседать. На его гимнастёрке проступило тёмное пятно, которое стремительно расширялось.

— Толик!!!

Седых закричал громко, отчаянно, так, что у меня внутри всё оборвалось, развернул пулемёт, и ударил длинной очередью. Офицера швырнуло назад, развернуло, будто куклу на нитках, и он исчез в пшенице.

— Сука! — орал Седых, не отпуская спуск. — Сука! Сука! Сука!

«МГ» выплюнул весь остаток ленты и смолк, а Мишка продолжал давить на спусковой крючок.

Зимин схватил Платова подмышки. Я подхватил товарища с другой стороны. Он был тяжелым, тело обмякло, ноги подогнулись. Жизнь стремительно уходила из молодого здорового парня, который минуту назад улыбался и шутил. Мы с сержантом не дали ему удариться о землю. Опустили осторожно, бережно. Глаза Анатолия были приоткрыты, но уже ничего не видели. Зимин присел рядом, прижал пальцы к груди, замер на одно мгновение, а затем медленно убрал руку.

— Всё, — прошептал сержант, и в этом единственном слове было больше боли, чем в любом крике.

Седых соскочил с мотоцикла, сделал два шага к нам, остановился, словно ноги отказались идти дальше. Лицо у него стало серым, губы дрожали, глаза растерянно бегали от тёмного пятна на гимнастёрке к лицу товарища, от лица к нашим рукам, от наших рук к пшенице, где валялся немецкий офицер.

— Толик… — выдохнул Седых, скаля зубы от боли и злости. — Толик, ты чего? Толик, да ты… да ты вставай, а? Ты чего лёг — то?

— Мишка, — хрипло проговорил Зимин, не поднимая головы. — Не надо. Он убит.

Я стоял рядом с Платовым, машинально сжимая рукоятку автомата, и чувствовал, как внутри разливается холод. Мы сами были виноваты в произошедшем. Мы слишком рано обрадовались, поверили, что бой окончен, позволили себе проявить человеческие эмоции раньше, чем доделали свою солдатскую работу до конца.

— Вот что бывает, если не соблюдать третье правило и оставить за спиной живого врага, — прошептал я одними губами.

Я отвернулся от тела Платова, вскинул оружие, огляделся и громко произнес:

— Надо зачистить поляну! Полный контроль!

И пошел к грузовику. Первый попавшийся немец лежал лицом вниз у обочины, одна рука вытянута к карабину, каска отлетела в сторону, спина засыпана пылью и стебельками. Он не шевелился. Может, уже был мёртв. Может, только потерял сознание. Я не проверял пульс, не смотрел на дыхание, не переворачивал. Приставил ствол к голове и нажал спуск. Затылок немца вспух кровавыми брызгами, тело дёрнулось.

Второй немец был жив, моргал белесыми ресницами. Он, кажется, пытался что — то сказать, но я не дал ему времени даже вдохнуть. Нагнулся, выстрелил в лоб, выпрямился и пошел к следующему.

— Вовка… — Седых судорожно втянул ноздрями воздух и посмотрел на меня с испугом.

— Раздавить. Каждую. Мерзкую. Гадину, — замороженно — спокойным голосом ответил я.

— Правильно, — сказал Зимин, поднимаясь и передёргивая затвор. — Всех до одного.

Лицо у Зимина стало чужим, жёстким, с застывшей гримасой, похожей на волчий оскал. Теперь в нем не было ни жалости, ни сомнения.