Страница 62

— Отсюда начинается гряда между топями, — пояснил он, показывая топором вперёд. — За грядой низина, в ее конце начинается гать.

Мы прошли по гряде примерно километр и начали спускаться. Под ногами зачавкала тёмная земля, сапоги проваливались по щиколотку. Траву сменил мох, ели — густой ольшаник. Воздух стал прохладнее, запахло болотной водой, прелыми листьями и гнилой древесиной. Следы от тележных колес стали глубже. Вскоре впереди между стволами проступила длинная полоса, слишком ровная для природного образования.

Старая гать.

С первого взгляда она мало напоминала дорогу. Брёвна почти полностью скрылись под мхом и грязью. Местами настил угадывался лишь по ровным краям. По сторонам росла осока, между кочками виднелась ярко — зеленая ряска, а корни ольхи переплетались над окнами темно — коричневой воды.

— Первые триста шагов пригодны, я проверил, — сказал Гаврилюк. — Дальше надо смотреть.

— Пошли, — скомандовал Зимин.

Григорий решительно шагнул на бревно и двинулся вперёд. Он ставил ноги ближе к середине настила, проверяя каждое сомнительное место носком сапога. Мы следовали за ним с небольшим отставанием.

Уже через десяток метров стало понятно, почему он вернулся вчера таким грязным. Мох на брёвнах пропитался водой, промежутки между ними заполнились чёрной жижей, а колея от телеги превратилась в две длинные канавки, заполненные жидкой грязью. Сапоги проваливались до середины голенища, с неприятным чавканьем вырывались наружу и сразу погружались снова. Брызги летели вверх, замарав штаны и даже полы гимнастёрок.

Первое слабое место мы обнаружили примерно в полукилометре от начала гати. Несколько брёвен просели, образовав широкую впадину. Гаврилюк остановился и показал топором на правый край.

— Вот здесь телега и провалилась, — пояснил он. — Колесо ушло в воду. Крайнее бревно сгнило, торец буквально отвалился.

Я погрузил шест возле провала. Он вошёл почти на метр, прежде чем упёрся во что — то твёрдое.

— Глубоко, — нахмурился Зимин.

— Если колесо грузовика попадёт сюда, он сядет на брюхо, — рассудил я. — Вытащить будет нечем.

Гаврилюк простучал соседние брёвна обухом топора. Два ответили плотным сухим звуком, третье глухо хрустнуло.

— Менять надо, — определил он. — И край укрепить ещё одним.

Я записал в блокнот расстояние и нарисовал схему. Зимин посмотрел через плечо.

— Похоже на дохлую сороконожку!

— Значит, рисую точно, — усмехнулся я.

Второе слабое место обнаружили через полтора километра. Здесь ситуация оказалась хуже. Старые брёвна разошлись, одно лопнуло посередине. Мы обошли провал по краю, скользя подошвами по мокрым торцам бревен. Зимин оступился, нога провалилась вниз почти до середины голени, и сержант едва удержался, ухватившись за моя протянутую руку.

— Твою мать! — зарычал он, пытаясь выдернуть сапог. — Держит, зараза!

Я с силой потянул его, схватив второй рукой. Потом ко мне присоединился Гаврилюк. И только вдвоем мы вытянули сержанта на настил. Сапог каким — то чудом удержался на ноге, но грязь заляпала штаны почти до колена.

— Не ржать! — предупредил Зимин, заметив моё выражение лица.

— Я сочувствую.

— Для сочувствующего у тебя слишком довольная морда.

Гаврилюк присел возле провала и начал простукивать брёвна.