Страница 64

— Как поедите и помоетесь, смените на посту у дороги Круглова и Седых, — распорядился Смирнов, обращаясь к нам с Зиминым. — Они с там с полуночи сидят. При появлении противника в бой без необходимости не ввязываться.

— Есть, товарищ лейтенант, — по уставному ответил Зимин.

— У вас примерно час на сборы, — напомнил лейтенант. — Ешьте и отмывайтесь. У вас грязь даже на ушах.

Днем горячую еду не готовили. Нам досталось по паре сухарей и банка трофейной тушенки. Из напитков — колодезная вода. Мы уселись в тени сарая и принялись «пировать». Сухари были твёрдыми, их приходилось размачивать во рту, прежде чем удавалось разжевать, но после утренних «водных процедур на свежем воздухе» и такая пища шла на «ура».

Возле штабелей сосновых брёвен водители разматывали верёвки и спорили о способе переноски. Климчук осматривал топоры. Кулешов рубил шесты. Панкратов стоял на крыше броневика и что — то объяснял сидевшему в башне Метёлкину, указывая пальцем то на крышку ствольной коробки «МГ–34», то на предохранитель, то на прицел. Адъютант слушал с такой сосредоточенностью, словно от этих объяснений зависела вся дальнейшая судьба дивизии.

Медики продолжали работать. Карпова меняла повязку сидевшему у борта бойцу, пока Ельцов поддерживал его за плечи. Астахов склонился над человеком, лежавшим на носилках в тени дома. Катя вышла из избы с тазом тёмной от крови воды, выплеснула её за огородом, заметила нас, но лишь кивнула и сразу вернулась обратно.

— Гляди, Вовка, — Зимин кивнул в её сторону, откусывая размоченный край сухаря. — Твоя зазноба даже не подошла поздороваться.

— Она не моя зазноба, — усмехнулся я. — Да и некогда ей. У неё раненые.

— А чего ты тогда вчера с ней целый час трещал?

— Да, так… — отмахнулся я. — Здоровый образ жизни обсуждали…

— Ну и молодец, что нашел время с девчонкой поболтать, — одобрил сержант. — Она — хорошая, правильная. Не обижай ее.

Он доел сухарь, отряхнул крошки с ладони и поднялся.

— Давай отмываться. Если ещё час посидеть, грязь засохнет коркой и штаны можно будет у сарая поставить.

Мы разулись, сняли портянки, наскоро их простирнули и развесили на нагретых солнцем жердях плетня. Из сапог вытекла густая коричневая жижа с мелкими травинками и кусочками мха. Их пришлось промывать несколько раз. Затем оттёрли штаны до колен и гимнастерки. Засохшая болотная жижа держалась за ткань упорно, въелась в швы и складки, и без стирального порошка, или хотя бы мыла, и думать не стоило о нормальной постирушке. Обошлись полосканием, после которого на штанинах остались тёмные разводы.

В финале помывки Зимин вылил себе на голову полную бадью. Фыркнул, встряхнулся, провёл ладонями по лицу и груди, а затем посмотрел на меня с таким довольным видом, словно только что выбрался из настоящей бани.

— Красота! — воскликнул сержант. — Совсем другой человек.

Я тоже облился. От холода перехватило дыхание, кожа покрылась мурашками, зато сонливость, вернувшаяся после еды, исчезла.

Еще раз прополоскав форму, мы натянули всё еще влажные гимнастёрки и штаны, надеясь, что ткань высохнет на ходу — солнышко ощутимо припекало. Потом занялись оружием. Я снял магазин, отвёл затвор и проверил патронник. На ствольной коробке автомата остались брызги грязи, но внутрь вода не попала. Протерев металл чистой ветошью, мы проверили магазины в подсумках. Они оказались сухими и чистыми.

— Без гранат плохо, — сказал Зимин, закрывая клапан подсумка. — Привык, что хоть одна при себе имеется.

— Так давай у Климчука «бомбочки» возьмем! — предложил я.

— А разве он их ещё в ночном бою не истратил? — удивился Зимин.

— У него почти два десятка было. А на поляне они с Кулешовым по четыре штуки метнуть успели, — припомнил я.