Страница 26

Мы сидели молча, слушая как негромко тикают часы на моей руке. Где-то за стеной возились сёстры, звякали инструменты, хлопали двери. Но здесь, в этой крохотной комнатке, время будто застыло.

Дядя Саша лежал на кушетке. Ни движения, ни звука. Только серое лицо и синие губы.

Через час Леонид завозился.

— Пойду, — сказал он, поднимаясь. — Разомнусь.

Он взял костыль, вышел, прикрыв дверь. Я остался один. Смотрел на дядю Сашу, на его руки, сложенные на груди. Вспоминал, как он учил меня взлетать на «кукурузнике». Как ругался, как курил, не обращая внимания на запреты врачей.

— Давай, — сказал я вслух. — Давай, старый.

Ничего не произошло.

Леонид вернулся через десять минут.

— Холодно на улице, — сказал он, садясь на табурет.

— Тут тоже не жарко. — отозвался я.

Помолчали. Леонид почесал подбородок под бинтами.

— Слушай, — сказал я. — Помнишь в самом начале мужики на буханке пропали? Машину тогда ещё нашли, а люди словно растворились. Ни следов, ничего.

Леонид задумался, потирая переносицу.

— Помню, конечно. Ещё шумели тогда, искали. Так и не нашли.

— А парень там был, Пашкой звали, с второй улицы. Семонов, кажется. Такого не помнишь?

Леонид нахмурился, покрутил головой, будто перебирал в памяти старые лица.

— Семеновых знаю. Там их двое, братья. Но Пашку… — он замолчал, пожал плечами. — Не помню. Может, и был такой. А что?

— Да так, — я отвёл взгляд. — Ничего серьёзного. Вспомнилось что-то…

Леонид посмотрел на меня, но спрашивать не стал. Только бинты на лбу шевельнулись — бровь поднял.

— Странный ты сегодня, — сказал он.

Я кивнул, не отвечая. Леонид посидел ещё немного, потом снова завозился.

— Пойду, — сказал он. — Ещё разомнусь. Нога затекла.

— Иди.

Он взял костыль, вышел. Дверь за ним закрылась. Я остался один.

Тишина. Только часы на руке тикают — тик-так, тик-так. Дядя Саша лежит неподвижно, и комната будто сжимается вокруг, становится всё меньше, темнее. Веки тяжелеют. Я борюсь со сном, но сил нет.

Потом вдруг понимаю, что уже не в комнате.