Страница 25

Приказ Джозефа изменился в самый последний момент, продемонстрировав всю глубину его извращённого, театрального садизма и коммерческого прагматизма. Дачу не выбросили в болотные бараки к чернорабочим сразу, как предполагалось изначально — босс решил устроить из окончательного падения гордой королевской дочери финальный, грандиозный перформанс для своих ближайших деловых партнеров и родственников, прибывающих на базу для решения внезапно возникшей проблемы с поставками. Но самым страшным, оглушительным ударом стало то, что этот приказ напрямую и беспощадно коснулся и меня.

Меня, четырнадцатилетнего Лунного Лебедя — живую коллекционную ценность, чьё тело два года бережно реставрировали, берегли от сырости, оберегали от дурных болезней и прятали от грязных, мозолистых рук солдат, — Джозеф официально перевёл в разряд общего лагерного имущества. Мой статус неприкосновенной фаворитки и редкого украшения был аннулирован одним сухим росчерком пера на бланке лагерной администрации.

— Завтра на рассвете, сразу после захода первого вертолета, прибывают младшие братья Джозефа из Макао и генералы из Сайгона, — лениво и абсолютно равнодушно произнесла Тхи Линь.

Она перешагнула порог моей комнаты в сопровождении двоих дюжих, отвратительно пахнувших потом и дешевым табаком вооружённых боевиков с китайскими автоматами наперевес. Небрежным, брезгливым движением она швырнула на бамбуковый настил пола тяжёлый, промокший тюк с вещами.

— Вы обе будете обслуживать их. Мужчин, женщин, гостей любого статуса, любого возраста и любых, самые изощрённые пристрастия гостей. В любом виде, какой они пожелают заказать. Больше никаких баллад на лютне, утонченной поэзии и чайных церемоний при свечах, Хан. Джозефу смертельно надоела эта затянувшаяся игра в аристократическую утончённость. Ты слишком долго была просто дорогой, бесполезной игрушкой, не приносящей прямой наличной прибыли в казну. Завтра вы с этой тайской сучкой покажете всё, на что способны, когда на кону стоит выживание. И упаси вас бог пролить хоть одну слезу на персидский ковёр, издать лишний звук или отказать кому-то из уважаемых гостей. Вы обе моментально отправитесь на дальние плантации к Кхакан до конца своих крайне коротких жизней. Готовь её. И готовься сама. Время сказок кончилось.

Когда тяжелая тиковая дверь захлопнулась с глухим треском и снаружи с тяжелым метало-деревянным стуком встал на место засов, в комнате повисла удушливая, предгрозовая тишина, разбавляемая лишь треском масляной лампы. Я стояла неподвижно, затаив дыхание и всматриваясь в непроглядную непроницаемую темноту за узким окном, где тропические джунгли буквально стонали и гнулись под шквалистыми порывами подступающего шторма. Мой внутренний аналитический компьютер работал на предельной, критической скорости, прокручивая тысячи вариантов и выстраивая жесткие цепочки вероятностей.

Вывод был математически однозначным, предельно логичным и безжалостным: меня списывают.

Если Джозефу она надоела, если он готов отдать её изнеженное тело на растерзание своим братьям-психопатам и сайгонским коррумпированным военным «в любом виде», значит, стратегический ресурс её полезности полностью и окончательно исчерпан. После завтрашней ночи, когда сытые гости удовлетворят свое садистское любопытство, от нас с Дачей просто избавятся как от переработанного материала — тихо задушат в сыром подвале или пристрелят на самой отдаленной окраине болот, чтобы не плодить лишних свидетелей и не оставлять компромата. Мой продуманный план переждать здесь еще два года до шестнадцатилетия и скопить силы рухнул в один миг. Больше времени не было. Счёт шёл на часы, на минуты, на каждый сухой вдох. Нужно было бежать именно сейчас, в эту самую ночь, сквозь непроглядную стену проливного ливня и минно-взрывные поля, или гарантированно умереть завтра утром на залитых дешёвым алкоголем и кровью коврах особняка.

В этот вечер от былой надменной гордости Дачи Ратанапопн не осталось и следа. Сидя на бамбуковом настиле моего пола, лишенная своих сверкающих бриллиантов, тяжелого шёлка и статуса неприкосновенной особы, она мгновенно превратилась в загнанное, скулящее, смертельно перепуганное животное. Новость о том, что завтра её плоть станет общим лагерным имуществом, безжалостно сорвала с неё последние остатки цивилизованного, лощеного налёта. В её расширенных зрачках вспыхнул дикий, лихорадочный блеск — глубокий ментальный слом породил безумную, отчаянную решимость. Она окончательно поняла, что её влиятельная семья отказалась от неё, вычеркнула из списков живых, и теперь спасти её не может абсолютно никто в целом мире.