Страница 12

1999 год. Пока сытый, избалованный Западный мир с суеверным замиранием сердца и детским ужасом ждал наступления миллениума, сбоев компьютерных систем и цифрового апокалипсиса, Манила задыхалась от собственной невыносимой, въедливой вони. Столица Филиппин в тот год напоминала огромный, намертво загноившийся труп, едва прикрытый дешевой, липкой неоновой парчой портовых борделей и казино.

В районе Пасай, прямо за бетонным забором международного аэропорта, среди бесконечных гигантских свалок, трущоб из гнилого картона, ржавого шифера и пальмовых листьев, стояли заброшенные рыбоперерабатывающие склады. В одном из таких ангаров, где в воздухе висел тяжелый, плотный бульон из запахов тухлой минтайной чешуи, застоявшейся солярки, крысиного помета и едкого, выедающего глаза аммиака, решалась судьба полумиллиона долларов США. И, что куда важнее для нашего синдиката, нескольких человеческих жизней, которые здесь не стоили даже упаковки от тех денег.

В самом темно-сером углу, у покрытой черной плесенью и грибком бетонной стены, неподвижно стояла я. На мне было всё абсолютно чистое — выглаженная шелковая белая блузка и короткие шорты, купленные на прошлых портовых стоянках. На моей шее, тонких запястьях и в ушах звенела и переливалась целая тонна грошовой пластмассовой индийской бижутерии, фальшиво и дешево сверкавшей в липком полумраке ангара. Смоляные волосы, которые мне после смерти бабушки наконец-то разрешили отпустить, были аккуратно, прядка к прядке, перехвачены яркими розовыми резинками.

«Йеппо». Красотка. Живая фарфоровая кукла посреди зловонной скотобойни. Прямо сюжет для хорошего боевика.

Предо мной, словно монолитный щит из глубоких шрамов, перерезанных сухожилий и плотной армейской ткани, высился сорокавосьмилетний аргентинский наемник Эмилио Пальма. Оба мы были демонстративно без оружия — параноидальные правила безопасности босса Ло не терпели присутствия чужих стволов на личных разборках.

А в самом центре этого огромного бетонного мешка, за грубо сколоченным столом из полусгнивших портовых поддонов, восседал сам Ло.

За прошедшие два года босс Ло стал выглядеть еще более гротескно, уродливо и пугающе. Густо накрашенные темно-бордовой помадой отвисшие губы, толстый, неравномерный слой белой пудры, безуспешно пытающийся скрыть глубокие прыщи, фурункулы и рыхлую одутловатость лица. Врезанная в веки густая черная подводка визитно выделяла его крошечные, абсолютно крысиные глазки без ресниц. Редкие, жидкие волосы, залитые литрами дорогого геля, сооружали на его лбу нелепый, высокий начес.

Но его массивные золотые браслеты, тяжелые перстни с рубинами и золотые часы Rolex на левом запястье стоили столько, что на эти кровавые деньги можно было с потрохами купить половину трущоб Пасая. И этот его чарующий, гипнотический, сочный низкий оперный баритон, который начисто ломал восприятие и абсолютно никак не вязался с внешностью законченного фрика и садиста.

Перед столом, сотрясаясь от дикого, животного ужаса, стоял Чэнь — молодой, едва оперенный химик, которого синдикат буквально неделю назад выписал спецрейсом из материкового Китая, из глухой провинции Фуцзянь. Парень был наглядным, ходячим мертвецом. На кантонском диалекте он не мог связать и двух слов, безбожно и дико коверкая окончания и произношение. От первобытного страха его лицо приобрело характерный землисто-серый оттенок, а по шее и вискам катились крупные капли липкого пота, оставляя грязевые дорожки на засаленном воротнике.

— Я спрашиваю тебя в третий раз, сука, — Ло не повышал голоса, его баритон звучал мягко и обволакивающе, но у двух десятков боевиков Триады, стоявших по периметру ангара с зацепленными на ремнях автоматами, моментально каменели лица. — Где партия эфедрина, которую поздно ночью разгрузили в порту? Почему котлы на фабрике пустые?

Чэнь заикался, беспорядочно и дико размахивая тощими руками, словно пытался поймать воздухе улетающую жизнь:

— Э-э... Босс Ло... Товар... лодка... вода делать... Туда пошел. Люди полиция... нет, люди лодка... улетел. Эфедрин... стал грязь!

Ло медленно, с расстановкой поднял глаза от стола. На его накрашенных бордовых губах заиграла издевательская, искривленная, смертоносная усмешка.

— 鸡同鸭讲 (Курица говорит с уткой), — тихо, с глубоким презрением бросил он своему старшему подручному на идеальном кантонском. — Посмотрите на эту тварь. Я вызвал из Китая дипломированного специалиста, а мне прислали безумного марсианина. Чэнь, ты на каком диком языке сейчас со мной разговариваешь? Ты этот бред на Марсе изобрёл?

— Босс, я... язык плохо... Лодка тонуть... эфедрин мокрый! Наверное...

Ло резко, с ошеломляющим пушечным грохотом ударил обеими ладонями по дереву стола. Чэнь подпрыгнул на месте и зажмурился, едва не потеряв сознание от страха.

— Наверное?! — взревел Ло, и холл отозвался гулким эхом.