Страница 14

Выбравшись из ванной, я завернулась в огромное, мягкое махровое полотенце. В комнате стояла огромная двуспальная кровать с чистыми, белоснежными, накрахмаленными простынями, которые пахли свежестью и солнцем, а не плесенью и дизелем. Я с наслаждением растянулась на ней во весь рост, раскинув руки в стороны, и уставилась в высокий потолок, где под потолочным плафоном лениво и мерно крутился старый трехлопастной вентилятор, гоняя приятный прохладный воздух.

Я достала свою новую гитару. Положив ее на колени, я начала бережно, с любовью настраивать струны. Мой абсолютный слух безошибочно улавливал малейшие фальшивые колебания.

Всю ночь, пока за окном шумела пьяная Манила, а из соседних номеров доносились чужие стоны и брань, я просидела на этой мягкой кровати. Мои маленькие, но уже огрубевшие от постоянной работы пальцы нежно касались струн. Я подбирала на слух сложные аккорды, воспроизводя по памяти мелодии, услышанные по капитанскому радио и на контрабандных дисках. Я тихо, почти шепотом пела, тренируя голосовые связки, пробуя новые интонации, училась вибрировать голосом так, чтобы звук проникал прямо под кожу. В эти короткие, драгоценные три дня я была почти по-настоящему счастлива. Я была не оружием и не переводчиком синдиката — я была собой.

Но на четвертый день этот хрупкий, искусственный рай неизбежно закончился.

За окном гостиницы в предрассветной сизой дымке оглушительно и грубо взревели тяжелые дизельные моторы армейских грузовиков. В дверь моего номера коротко и сухо отстучал знакомый ритм Пальма: тук-тук... тук.