Страница 45

Знаешь, когда сытые, довольные жизнью люди вещают с умным видом на бизнес-форумах о том, как «испытания закаляют характер» и «делают нас духовно богаче», меня начинает физически тошнить.

Этот приторный, лицемерный бред выдумали те, кого жизнь никогда не втаптывала лицом в дерьмо, не ломала им сапогами рёбра и не заставляла выплевывать выбитые зубы вместе с окровавленными обломками костей на холодный бетон.

Боль не делает нас лучше. Она не обогащает душу. Она калечит, кастрирует эмпатию и превращает внутренности в сухую, обугленную труху. Насчёт «стать сильнее» — да, возможно. Но эта сила — не светлая стойкость духа, о которой пишут в дешевых романах. Это ороговевшая, мертвая, нечувствительная кожа на месте содранного до костей мяса. Это сухое, костяное безумие и звериный, ничем не прикрытый оскал.

Я не просто «прошла через трудности», как любят писать в глянцевых биографиях. Я выползла, выгрызая себе путь зубами через чужие пищеводы, из самого гнилого, смердящего ада, где меня годами жрали заживо.Когда сегодняшние партнеры по бизнесу смотрят на меня — ухоженную, безупречную, отстраненно-спокойную, со стальным, промораживающим насквозь взглядом — они искренне думают, что знают, что такое «жизненный ад». Понятия они не имеют. В их стерильном мире «испытания» — это банкротство стартапа, падение акций, развод с разделом имущества или, о ужас, предательство школьной подруги.

Мой настоящий ад пахнет совсем иначе. Он въелся в мою память запахами дешёвой сивухи, гниющей на сорокаградусной жаре рыбы, сгоревшего пороха, едкого ацетона и тяжелого, удушливого пота жирных, немытых тварей, которые держали меня рядом с собой вместо полезного домашнего животного.Я выросла там, где человеческая жизнь ценилась значительно дешевле пачки отсыревших патронов к китайскому «Калашникову». Моим детством были ржавые посудины контрабандистов, вонючие притоны, полузатопленные баржи и пьяные своры пиратов и убийц, для которых полосовать человека ножом было обыденным утренним ритуалом вроде чистки зубов.

Лощёные бизнесмены в Гонконге, Сингапуре и Шанхае обожают за бокалом тридцатилетнего виски рассуждать о том, как тяжело им давался их миллион долларов в «дикие девяностые». Слушая эти сопли, я едва сдерживаю хищную усмешку.Моё детство началось не в чистенькой начальной школе и не на детской площадке. Оно началось в навозной грязи портового рынка и на ржавой, покрытой липкой гарью лодке триад, курсировавшей в нейтральных водах Южно-Китайского моря.

До восьми лет я вообще толком не знала, что у земли есть твердая, неподвижная почва под ногами. Редкие высадки на дикие острова для погрузки не в счёт — суша казалась мне чужой и враждебной. Я росла «живым талисманом» и одновременно бесправной рабыней на плавучем наркозаводе.Вокруг меня круглосуточно, в адской жаре и парах соляной кислоты, тоннами грузили сырец, варили мет, паковали в полиэтилен чистейший героин и без долгих разговоров резали глотки тем, кто пытался утаить хотя бы грамм порошка.Я была маленькой, красивой, аномально смышленой девчонкой, которая на лету схватывала языки. Я умела развлекать эту пьяную шваль: пела колыбельные и уличные песни на трех диалектах, танцевала на скользких от соляры досках и рассказывала сказки. Полезная, забавная зверюшка под временной защитой старшего судового босса.

А потом, когда мне исполнилось восемь, судно штурмовали конкуренты. Это была мгновенная, бессмысленная и по-настоящему кровавая баня. Оглушительный треск автоматных очередей, дикие крики, тяжелые всплески от вышвыриваемых за борт тел, запах развороченных кишок и мозгов, намазанных на металлические переборки...Меня не застрелили и не утопили только потому, что при взрыве гранаты на корме я потеряла сознание, а один из выживших контрабандистов, выгребая из адской резни, вовремя вспомнил про мои таланты. Эта сука прекрасно знала, что в джунглях за красивую, вышколенную девчонку можно получить солидный выкуп или выгодно перепродать её местным полевым командирам.Так я совершила свой первый переход. Из водного ада — прямо в зелёный.