Страница 47

Дождь в Ульсане в то проклятое лето 1992 года казался не просто неостановимым — он казался ядовитым, химическим выхлопом небес. Он сплошной, тяжелой, почти осязаемой стеной стекал по грязно-серым бетонным фасадам промышленных окраин, смешивался с липкой копотью гигантских судостроительных верфей, густым дымом нефтеперерабатывающих комбинатов и удушливым запахом мазута. Воздух был настолько плотным и жирным от гари, что его приходилось буквально проглатывать с силой, ощущая на языке отчетливый, тошнотворный металлический вкус ржавчины, окалины и серы.

Мне было всего четырнадцать лет. В этом возрасте мои сверстницы из привилегированных семей Сеула и Ульсана спорили о фасонах шелковых платьев для осенних школьных фестивалей, разучивали движения из популярных клипов, слушали первые кассеты с K-pop, тайком примеривали мамину дорогой парфюм и мечтали о первой чистой влюбленности.

Я же в этот самый момент, скрючившись от разрывающей, выворачивающей суставы животной боли, пряталась в помещении подпольной, нелегальной клиники. Это убогое, полузатопленное пристанище ютилось в глухом, зловонном переулке на самом отшибе промышленного района, куда никогда не заглядывали полицейские патрули, а единственными прохожими были пьяные докеры и бродячие собаки.

Запах медикаментов, удушающего изопропилового спирта, бинтов, дешевой хлорки и леденящего липкого страха — вот единственный осязаемый слепок памяти, который навсегда, выжженным клеймом, остался со мной о том дне, когда родилась моя дочь. Вход в помещение клиники освещалось лишь одной трещащей, моргающей люминесцентной лампой, под которой вились тучи ночных мошек. Стены, окрашенные в тошнотворный салатный цвет, покрывала паутина мелких трещин, грибок и маслянистые потёки конденсирующейся сырости.

Я лежала на холодном медицинском столе, обтянутом липким дерматином, затаив дыхание и впиваясь ногтями в собственные ладони до глубоких кровяных полумесяцев. Каждый схваткообразный спазм казался мне расплавленным свинцом, который заливают прямо в тазовые кости. Но я не смела закричать. Я закусывала до мяса тыльную сторону собственной ладони, потому что пожилой врач и молчаливая, равнодушная медсестра сразу предупредили меня: «Будет больно и страшно, но ты терьпи».

Каждая минута в этой клинике тянулась как целая вечность. Через крошечное, затянутое металлической решеткой окошко под потолком было видно только, как по грязи стекают сплошные потоки воды. Я смотрела на эти потоки и думала о том, что моя жизнь закончена, едва успев начаться. В почти пятнадцать лет мир кажется огромным и беспощадным, а страх перед разоблачением — сильнее страха перед самой смертью. Я лежала на этой скользкой клеенке, чувствуя, как с каждым ударом пульса из меня вытекают последние силы, и единственным моим желанием было просто провалиться сквозь землю, исчезнуть, раствориться в этом ульсанском тумане, лишь бы никто из моих близких никогда не узнал о том позоре, в котором я оказалась.

Она появилась на свет удивительно тихо. Без оглушительного визга, без истеричного детского плача, которым обычно новорожденные оповещают этот враждебный мир о своем приходе. Лишь один короткий, тихий, едва слышный всхлип — словно вздох взлетающей птицы или тихий шелест листвы.

Когда медсестра, обтерев младенца жестким, вафельным полотенцем, поднесла крошечный сверток к моему бледному, покрытому холодным липким потом лицу, мир вокруг меня окончательно рухнул и перевернулся.

На меня смотрели удивительные, невероятно чистые и поразительно осмысленные глаза. Серые, с глубоким, темным голубым отливом, напоминавшие цвет океанской воды перед разрушительным штормом. Они были абсолютно нетипичными для кореянки, заворожившими меня с первой же секунды своей неземной, хрупкой и одновременно величественной красотой. В этих глазах не было ни капли детской беспомощности — казалось, в них отражалась вся древняя, бездонная вечность.