Страница 43

Но чем ближе подъезжал всадник, тем яснее становилось: это не переговорщик.

Не бывают переговорщики такими. Слишком фактурный.

Он был огромен — на голову выше любого из витязей, хотя сидел на такой же низкорослой степной лошадке, и та прогибалась под его тяжестью. Плечи — шире воротного проёма, грудь колесом, обтянутая почерневшей от пота кожаной бронёй с нашитыми на неё железными пластинами. Руки — как две кувалды, одна сжимала повод, вторая — короткое копьё с бунчуком из конского хвоста. Лицо — широкое, скуластое, с приплюснутым носом и глубокими шрамами через обе щеки. Глаза — узкие, раскосые, чёрные, как уголь, — смотрели на Сергея без тени страха или любопытства. Только злоба. Только презрение. На поясе висела кривая сабля в ножнах, за спиной — короткий лук и колчан, полный стрел с трёхгранными наконечниками.

Не доезжая нескольких десятков метров до Сергея — а тот ехал медленно, несмотря на тычки и просьбы: Лена категорически не желала разгоняться, — всадник вынул что-то из кожаной сумки, притороченной к седлу. Размахнулся и швырнул.

Предмет пролетел по дуге и шлёпнулся в траву в нескольких шагах перед Сергеем. Тот натянул повод, Лена нехотя остановилась, и он пригляделся.

Голова. Человеческая. Русые волосы, светлая кожа, застывшее выражение ужаса на мёртвом лице. Славянин. Вроде не знакомый.

Сергей поднял глаза на всадника. Тот стоял неподвижно, глядя на него сверху вниз — хотя оба были на конях, он умудрялся смотреть именно так. Ни слова, ни жеста. Только злоба во взгляде.

Что этот тип хотел сказать срубленной головой, Сергей не понял. Но знал наверняка — что-то этот жест да значит. Может послание. А может предупреждение.

Тем временем толпа всадников продолжала приближаться, даже не думая останавливаться. От первого ряда обороны Сергей с переговорщиком стояли метрах в трёхстах, и до подъезжающих было примерно столько же. Ещё немного — и они попадут под огонь камнемётов с бомбами и, разумеется, пушек. Пушки доставали и дальше, но картечь на такой дистанции теряла убойную силу, а ядра, ввиду мелкого калибра, не показывали серьёзного эффекта.

Передние всадники уже неслись галопом, задние подтягивались, и вся масса, разлившаяся по степи, катилась вперёд, как живая река. Гул копыт нарастал, превращаясь в низкий, вибрирующий грохот, от которого дрожала земля.

Тормознули они лишь метрах в пятидесяти от Сергея. Без команды, без сигнала — передний ряд осадил коней, и задние, напирая, сбились в плотную, ощетинившуюся копьями стену. Кони храпели, роняя пену с удил, всадники перекрикивались гортанными голосами. Пыль, поднятая тысячами копыт, висела в воздухе серым облаком, и сквозь неё поблёскивали сабли и наконечники стрел.

А потом зашевелился «непереговорщик» Он не спешивался. Осадил коня, развернулся боком и медленно, картинно проехался вдоль строя, выкрикивая что-то гортанное, резкое. Степняки отвечали ему воем и свистом. Он стянул с плеча лук, поднял над головой, потряс им. Потом выхватил саблю — клинок блеснул на солнце, — и принялся рубить воздух. Конь под ним плясал, роняя клочья пены, а он сидел, как влитой, орал, и так бил себя кулаком в грудь, что железные пластины звенели под ударами.

Потом осадил коня, вытянул руку с саблей и ткнул остриём прямо в Сергея. Узкие чёрные глаза горели злобой и азартом. Жест был понятен без перевода.