Страница 41

— Анна! — санитарка позвала через койки, голос дрожал. — Седьмой! У него из носа — опять! И всё на одеяло!

— Господи, опять? — Анна сорвала с крючка умывальную тряпку, бросилась к койке, по пути подхватила миску с водой. — Лейтенант, слышите меня?

Парень на койке ловил ртом воздух, как будто в палате не хватало кислорода. Из носа текла алая струя, по губе прокатились капли, подбородок в пятнах. Щёки белые, лоб мокрый, взгляд стеклянный — будто лёд внутри.

— Где вата? — бросила она через плечо. — Где вата, ну?!

— Закончилась! — донеслось с конца палаты.

— И бинты?

— Всё! Только грязные остались!

Анна стиснула зубы, нащупала в кармане халата сложенную с вечера чистую марлю. Руки тряслись, когда она аккуратно прижимала её к лицу парня, пальцы скользили по его холодной коже. Вода в миске уже была мутная, пахла железом.

Парень тихо застонал, откинулся назад. Кровь быстро пропитывала марлю, падала каплями на простыню, впитывалась, оставляя бурые пятна.

— Потерпи, лейтенант, слышите меня? Не запрокидывайте голову, ровно… Вот так.

По палате тянуло тревогой, запахом крови и мокрой марли. Где-то у дверей кто-то начал стонать в ответ, будто цепная реакция — один за другим, сквозь кашель, стоны, шепот.

Анна опустилась на колени рядом с койкой, держала марлю, не отрывая глаз от лица больного. В воздухе висела тяжёлая, тягучая тишина, будто даже стены боялись вздохнуть слишком громко.

— Ну потерпи… потерпи, миленький… Сейчас… — Анна быстро сложила марлю в плотный валик, резко зажала ему нос, второй рукой схватила тряпку, намочила в миске, приложила ко лбу.

— Дыши ртом. Не кашляй, не говори. Только… дыши, понял?

— Тошнит… — он прохрипел, едва слышно, губы тряслись.

— Потерпи. Проглоти, не дай подняться. Сможешь?

Он еле кивнул, глаза закрыл, губы сжались.

Анна повернулась к койкам:

— Ты! — бросила наугад. — Дай мне термометр. Живой хоть один остался?

— На восьмой койке был… кажется… — кто-то ткнул рукой в сторону, даже не вставая.

— Принеси. Быстро.

Пока ждали, она сжала запястье солдата, считала пульс — тонкий, сбивчивый, будто сердце никак не могло поймать ритм. Пот стекал по вискам, кровь снова проступала на губах, марля темнела с каждой секундой.

В палате нарастала тишина — ни один стон не прорезал воздух. Даже кашель словно притих: все ждали, пока этот приступ закончится, будто это был экзамен для всех, и никто не знал, будет ли ещё хуже.

— Сколько… сколько… — парень еле шевелился, губы дрожали, в глазах плыл страх. — Сколько нас тут?

— Много. Не думай об этом, — Анна поправила марлю, вытирая кровь с губ. — Ты дыши, понял?

— Я… я не должен был… нас отправили… на склад…

— Тсс, — она снова прижала ему лоб, пальцы чуть тряслись. — Потом расскажешь. Всё потом. Сначала дыхание ровное.

Сквозь ряды быстро подбежал другой солдат, в руках трясся ртутный термометр.

— Вот… только он старый… может, не точно…

— Всё врут, — она кивнула, сунула термометр под мышку больному. — Но другого нет.

— Он сказал — склад? — кто-то тихо спросил с соседней койки, глухо, будто надеясь, что его не услышат.

— Не слушай, — резко бросила Анна. — Все молчат. Все лежат и молчат. Ясно?

— Так это… это тот склад, где химия?

— Я кому сказала — молчать?!

Парень натянул одеяло до ушей, отвернулся, будто прятался от всего этого мира.

Анна вытащила из эмалированного лотка шприц — один-единственный остался, ещё вчера отложила, прокипятила. Внутри мутный раствор: сульфаниламид. Ничего больше. Больше нет — всё ушло, всё закончилось. В палате снова запахло лекарством, но запах крови всё равно перебивал всё остальное.