Страница 63

– Ты? Помогала? – он шагнул ближе, почти навис над ней. – Где ты была, когда меня тащили из лаборатории с поддельным протоколом? Где ты была, когда Алексей чуть не захлебнулся собственной кровью, а я один пытался на глаз приготовить раствор для регидратации, как в полевом госпитале?! Ты стояла и молчала.

– Я боялась!

– Все вы боитесь. Все! Только он один не боялся. Только он! И поэтому он мёртв.

Анна отшатнулась, прижав руку к груди. Её губы дрожали, глаза наполнились слезами. Демьян смотрел на неё, тяжело дыша.

– Ты не понимаешь… – прошептала она.

– А чего тут понимать? Вы, люди, – вы хуже любого вируса. Вирус хотя бы честен, понимаешь? Он есть – и он убивает. Он не лжёт, не притворяется другом. Не целует тебя в щёку, пока подменяет протокол. А вы… вы как плесень. Проникаете повсюду, заражаете всё вокруг.

– Это несправедливо… – едва слышно возразила она.

– А ему было справедливо, да? Он заслужил умереть здесь, как собака? Он, который нёс этот проклятый флажок проводника, который последним говорил мне «держись», пока ты прятала глаза?

Демьян резко развернулся, подошёл к столу, схватил грязную миску и отшвырнул её. Миска глухо ударилась о стену, что-то внутри звякнуло и треснуло. Анна вздрогнула.

– Знаешь, что хуже всего? – он посмотрел ей прямо в глаза. – Не система. Не эти бумажные уроды с печатями. Хуже – вы. Люди. Которые всё знают. Всё понимают. И продолжают жить так. Потому что «семья», потому что «страшно», потому что «надо жить».

– Я просто хотела, чтобы все выжили, – тихо сказала она.

– А кто выжил? Посмотри. Посмотри вокруг, Анна. Это не жизнь. Это лагерь. Мы здесь – мясо. И ты это приняла. И я… я тоже это принимал. До него.

– Что ты теперь собираешься делать?

Демьян не ответил сразу. Он лишь поднял тетрадь.

– Сначала я разберусь с этим. А потом… – он замолчал. – А потом, возможно, я научусь ненавидеть так же, как вы умеете притворяться.

Он повернулся к телу Алексея, посмотрел на его лицо, уже неподвижное.

– Он умер, потому что был лучше нас. Потому что верил. А я теперь не верю. Ни в кого. Ни во что.

Анна подошла ближе, но не коснулась его. Она просто стояла рядом, словно хотела что-то сказать, но не находила слов.

– Уходи, – глухо произнёс Демьян. – Уходи. Я не хочу тебя видеть.

– Демьян… – попыталась возразить она.

– Уходи, Анна. Пока не поздно. Пока я не стал таким же, как вы.

Он стоял у окна. Не то чтобы смотрел – стекло было мутным, покрытым конденсатом, местами заляпанным чем-то сухим, возможно, кровью. Штора была отодвинута наполовину, но света от этого не прибавилось. Больничный рассвет не был ни розовым, ни золотым – он был серым, таким же, как стены, как простыни, как воздух.

В руках Демьяна была тетрадь. Его пальцы оставляли мокрые следы на обложке. Он держал её так, будто она могла вырваться, исчезнуть, как исчез Алексей. Плечи были напряжены, шея покрыта пятнами от усталости и гнева.

– Он… он знал, что его убьют, – хрипло выдохнул Демьян, обращаясь почти к самому себе.

Анна стояла чуть в стороне, не решаясь подойти. Под её глазами темнели тени, под носом виднелись следы от слёз. Она боялась заговорить.

– Ты видела его. Ты видела, как он смотрел. До последнего. Даже когда его рвало кровью. Даже тогда он… он верил, проклятье. Верил.

– Демьян… – тихо позвала она.

– Не надо.

– Я просто хочу…

– Я сказал, не надо.

Он отвернулся от окна, но не к ней – к палате. К койкам, к ржавому железу. Он посмотрел на стол, на разбросанные бинты. Вдохнул тяжёлый воздух и резко закашлялся.