Страница 57

Дорога тянулась бесконечно, уходила в серую, вязкую даль, по которой уже не первый день ползла уставшая дружина. Под копытами хлюпала грязь, лужи тускло отражали мутное небо, в выбоинах стояла тяжёлая вода — тёмная, густая, как брага. Лошади шли медленно, устало, спотыкались, иногда останавливались, чтобы перевести дух, и тут же получали короткий окрик.

Киру забросили поперёк седла, как мешок — лицо уткнулось в горячий, пахнущий потом и сеном бок пони. Каждый шаг животного отдавался в голове глухим стуком, всё плыло перед глазами: то трава мелькнёт, то сапоги чьи-то рядом, то чья‑то рука протянется, но не за ней, а за стременем.

— Да поверни ты её, — сзади голос недовольный, раздражённый, — слыхал, она ж захлебнётся так.

— Плевать, — откликнулся другой, не оборачиваясь, — не дохнет же.

— А если вывернет прямо на седло, потом сам нюхай, — буркнул первый.

— Сама виновата. Не просил же я её тут появляться.

— Тьфу, — плюнул тот, кто впереди. — Хоть бы тряпкой накрыли, глаза-то мозолит.

— Боишься, что укусит? — хмыкнул кто‑то, шагавший рядом.

— От тебя бы кусок откусил, если б рядом болтался, — проворчал первый и щёлкнул поводом.

Слова летели мимо, словно листва в ветреную ночь, оседали где-то на уровне уха, но не доходили толком до сознания. Кира слышала всё — кусками, будто через воду: короткие перебранки, свист ветра, тяжёлый перестук копыт. Хотела поднять голову, хотя бы глотнуть воздуха, но язык стал тяжёлым, губы растрескались, будто после лихорадки.

— Княжич, — донёсся впереди сиплый голос Данилы, — долго ещё?

— Пока солнце не сядет, — коротко отозвался Владимир, даже не оборачиваясь.

— А если к ночи опять в болото встрянем? Лошади вязнут, — Данила не унимался.

— Значит, обойдём, — голос княжича был ровный, уверенный, не терпящий возражений.

— Так мы уже два раза «обходили». Люди устали.

— Пусть устают. Зато живы.

— Живы-то живы, — пробурчал кто‑то из дружины, — а жрать-то когда будем?

— На привале, — сказал Владимир. — И не ной.

— Да я не… — начал кто-то, но голос тут же пропал: княжич повернул голову, посмотрел поверх плеча так, что любые слова застыли во рту.

Кира, висевшая на пони, видела его сбоку — профиль резкий, взгляд прищуренный, светлый. Руки держат поводья легко, вторая — на бедре, прямая, без напряжения, как у того, кто привык, чтобы слушались не только слово, но и малейшее движение.

Она почувствовала: здесь можно говорить, можно молчать, можно спорить за спиной, но решение уже принято и не изменится. И вот это — было страшнее самой дороги.

— Глянь, — сказал кто-то из дружины, ткнув копытом в грязь, — она ж совсем синяя стала.

— Так и надо, — лениво бросил второй, щурясь на дорогу, — меньше визжать будет.

— Да не визжит она, — возразил третий, оглянувшись на Киру, — молчит ведь.

— Тем более, — усмехнулся тот же, сквозь зубы.

— Княжич, может, развязать руки ей, а? — осторожно предложил Данило, перегнулся вперёд. — Ну, чтоб не померла по дороге. Потом ведь сами будем отчитываться.

— Не развязывать, — коротко бросил Владимир, не оборачиваясь.

— Так ведь она ж…

— Я сказал — не развязывать.

— Да ладно тебе, княжич, — вступился ещё кто-то, сдержанно, почти с жалостью. — Она ж не воин, девка просто. Что она сделает?

— Сначала — просто, потом — нож под ребро, — отрезал Владимир, голос твёрдый, спокойный, будто речь шла не о человеке, а о случайной вещи. — Не умничай.

В воздухе повисло короткое, злое молчание. Кто-то выругался себе под нос, другой дернул поводья, чтобы скрыть раздражение.

— Ладно, как скажешь, — буркнул Данило.

Кира попыталась глубже вдохнуть, но воздух будто не проходил дальше горла. Руки затекли, спина горела болью, живот стягивало от постоянной тряски. В висках стучало — тяжело, словно кто-то качал кровь насосом.