Страница 32

Кто-то из маршалов Цитадели должен был стать помощником палача. И вот тут Младший опять вытянул чёрный шарик. По жребию у них определялись многие вещи.

Александр думал, что повесит душегуба без жалости, как поганую крысу. Тем более, не он надевал петлю, завязывал узел и готовил преступника к процедуре. Ему надо было только нажать на рычаг. Но оказалось, что всё это хуже, чем убийство в бою. В момент, когда должна была опуститься площадка под ногами приговорённого, Саша понял, что сейчас услышит хруст шейных позвонков. Он непроизвольно зажмурился и буквально почувствовал, как ему самому сдавило горло. Всё-таки, он не совсем лишён эмпатии.

Возгласы зрителей, стоявших за ограждением эшафота. Хрип. Почему-то долгий, не затихающий. Скрип виселицы. Так скрипят качели... Александр открыл глаза. Всё оказалось страшнее, чем он ожидал: позвонки не сломались, преступник задыхался, дико вытаращив глаза и сучил ногами, пытаясь нащупать опору. Всё было мерзко, физиологично, животно…

Наверное, что-то можно было сделать. Снять его с веревки, повесить заново. Или пристрелить. Младший кинул быстрый взгляд на палача. Лысеющий расплывшийся бауэр, работавший забойщиком скота на бойне Клаусталя, ответил ему каким-то неопределённым жестом, который Саша перевёл как: «не парься». Палач был пьяница и не только мясник, но и сапожник. Который и в Африке сапожник – ругался так витиевато, что о значении половины слов Младший мог только догадываться. Похоже, он был ещё и драчуном, видно по роже и кулачищам. Но дело своё знал. Скот забивал по старинке, хотя Основание и настаивало, чтобы при этом использовался гуманный пневматический пистолет (но они частенько ломались).

Младший вдруг ушёл в себя. Перед его глазами на грубо сколоченной виселице дёргался в конвульсиях другой человек. Саша не видел его лично, но слышал о нём. И хотел бы лицезреть на этом месте. Вся его эмпатия растворилась. Накатили воспоминания, которых он обычно старался избегать.

Когда Данилов вернулся в реальный мир, преступник висел неподвижно. Палач проявил милосердие и оборвал его мучения. Как именно, Саше было неинтересно. Может, за ноги дёрнул, может, ещё что сделал – в каждой профессии свои секреты мастерства.

– Дай Бог такого палача каждому, – самодовольно произнёс толстяк. Явно коровок и свинок тоже убивал одним ударом. Для людей средневековья большой разницы нет.

– А иначе ваши его снимут и помилуют, – шепнул мясник-колбасник-сапожник. – Уже двоих так… мы собирались вешать, и тут звонит ваша мадам-советница по этике и говорит: негуманно, настаиваем заменить на каторгу, пусть камень дробит... А он оттуда дёру даст через год-другой. Ступай домой, мальчик. Мы его похороним. За оградой кладбища. Всё-таки он был человеком, хоть и мразью. Только колышек забьём, чтобы не вздумал вернуться.

Но Саша не ушёл сразу. Не то чтобы ему уж очень было интересно, но он решил, что надо посмотреть процедуру до конца. И для общего развития, и по долгу службы.

Приехал гробовщик, привёз на телеге очень простой гроб, дно которого было засыпано тонким слоем свежей сосновой стружки. Гробовщик с помощью палача положил на эту стружку тело. Оказывается, мерку он снял с ещё живого висельника. Священник прочитал над ним всё, что полагается, и телега покатила в сторону кладбища, где гробовщик похоронит новопреставленного за счёт общины. Хотя с родичей, возможно, высчитают и за гроб, и за верёвку. Ну, что же – ничего нового Саша не узнал. Но до конца дня он не раз вспоминал привидевшуюся картину – ненавистный враг качается на перекладине с петлёй на шее.

Когда Младшего произвели в маршалы (младшие!), он думал, что в основном придется защищать долину от настоящих преступников – «моджахедов», «беженцев», и иже с ними. Но этим занимались рыцари и паладины. Вот там бывало иногда жарко. А стражам и маршалам нужно было патрулировать рынки и охранять караваны с картошкой или зерном, на которые настоящие бандиты не нападали. Но иногда груз пытались украсть бедняки, разрезая брезент во время стоянки.